Какую роль играет зритель в современном театре
Современный театр не стоит на месте. Как и всё в этом мире, он развивается, приобретает новые формы, и всё ради главного участника творчества — зрителя. Режиссёры ищут свой стиль и изобретают новые оригинальные подходы постановок. Со сцены теперь можно увидеть пластический театр, актуализированную классику, реальные истории, перформанс и многое другое. Когда человек приходит на спектакль, он невольно начинает задавать себе вопросы: что означает это действие? На что оно направлено? В чём смысл? И какую роль в этом играет зритель? Давайте разберёмся.
Третий творец
Константин Станиславский называл зрителя «третьим творцом спектакля». Публика влияет на действие спектакля аплодисментами или сосредоточенным ожиданием следующего поворота сюжета. Чувствуя публику, актёр может продлить паузу или изменить интонации, темп речи. По реакции зала театр решает, включить ли спектакль в репертуар или его снять навсегда. Так, в 2013 году в Петербурге запретили показ скандальной постановки Дмитрия Волкострелова «Любовная история». Дело в том, что режиссёр намеренно решил повторять последний эпизод, пока из зала не уйдут все зрители.
Сцена из спектакля «Заводной апельсин»
Активное участие
Сейчас этические нормы определяют, как нужно вести себя в театре. Но режиссерский театр побуждает посетителей к активным действиям и создает сопереживание публики ощутимым. Актёры радуются сотворчеству, а зрители — тому, что приобщились к истории.
Экспериментировать со зрительным залом любит Роман Виктюк. В «Заводном апельсине» он вводит провокационную мизансцену. Трое актеров выходят на авансцену и выдерживают паузу в течение 7 минут. Проходит вечность. В это время кто-то навсегда прощается с виктюковским театром, кто-то начинает свистеть, кто-то выкрикивает оскорбления, кто-то требует продолжения, в конце концов, в зале раздается смех и аплодисменты. Тогда герой Пит подходит к микрофону и обращается к кому-нибудь из «особо отличившихся» посетителей. В завершении постановки, Алекс, рассказывает, как трудно в этом мире быть одухотворенным, и говорит зрителям: «Когда вы в театре не можете спокойно посидеть десять минут!» Давая зрителю роль в спектакле, режиссер показывает, как агрессия появляется в обществе. Она присуща каждому из нас, но ею можно управлять, и в этом состоит главный замысел «Заводного апельсина».
Но был случай, когда провокация не удалась. Театралы отважно выдержали паузу. Тогда Пит только и смог сказать: «До безобразия интеллигентный зритель попался!». Алексу уже не в чем было упрекнуть публику, и его монолог никак не подействовал на совесть зрителей. Замысел лишился своей остроты, когда зритель не исполнил роли. Спектакль пострадал.
Актеры часто говорят, «плохой» или «хороший» зал, ведь от его характера зависит, насколько с ним просто вступить в диалог и создать атмосферу сотворчества. Артистам важно, как реагирует зритель, насколько он принимает условия игры и насколько он неравнодушен к постановке.
Зритель — ведущая сила и для актера, и для режиссера, и для всего театра в целом. Нет театра без зрителя.
Друзья, эта статья не может быть завершена без вашего участия. Как вы считаете, какая роль отведена зрителю?
«Не во всех ролях можно заменить человека, который сам по себе театр»
Евгений Марчелли признается, что режиссер в нем борется с худруком, своим главным интересом называет «возбудить любовь» и считает, что незанятый артист — это зреющий конфликт. Об этом художественный руководитель Театра имени Моссовета рассказал «Известиям» накануне премьеры своего спектакля «Жестокие игры», которая назначена на 30 октября.
«Мы на вас очень надеемся»
— Ваша премьера совпала с введением QR-кодов для зрителей. Театр подготовился?
— Проинструктировали капельдинеров и администраторов, подготовили сканеры для считывания QR-кодов. Организовали удобную систему прохождения зрителей в театр. Всё остальное — техника, сверить код с паспортом и пропустить.
— А как вы смотрите на то, что в некоторых театрах хотят установить экспресс-тесты на входе?
— Видимо, те, кто решил таким образом проверять зрителей на ковид, невнимательно читали указ мэра. Нужен QR-код, а по результатам экспресс-теста он не может быть выдан.
— Много ли зрителей сдали приобретенные билеты?
— Пока мониторинг не закончен, но приблизительно 15%. Благодаря изменениям в правилах продаж люди не теряют денег на возврате.
— Этой осенью исполнился год, как вы руководите Театром Моссовета. За это время вы поняли что-то про этот театр?
— Конечно, понял. Во-первых, я поговорил с каждым из актеров. Посмотрел весь репертуар — всё, что идет и на основной, и на сцене «Под крышей». Ну и сам сделал две работы. Одна из них, очень аккуратная такая, камерная, идет на малой сцене, это «Фрёкен Жюли». Вторая — «Жестокие игры» Арбузова пойдет на основной. Спектакль готов к выпуску, премьера 30 октября.
— У вас богатый опыт художественного руководства. По сравнению с другими театрами это сложная труппа?
— Нет, это нормальный театр. От мест, где я работал раньше, Театр Моссовета отличается, может быть, более сложными внутренними взаимоотношениями. Во-первых, огромная труппа, под 100 человек. Естественно, вопрос занятости и конкурентности достаточно остро стоит. Во-вторых, много артистов известных, медийных. Естественно, чем крупней артист, тем он сложнее по характеру. И, конечно, борьба, интриги. Это же театр.
— Но вы балансируете?
— Я стараюсь. Во мне борются две профессии. Первая — режиссер. Вторая — художественный руководитель. Худрука обычно встречают фразой «мы на вас очень надеемся». Но вы понимаете, что надежда эта исключительно субъективная, личная. Каждый надеется на то, что у него случится. А если не случилось, естественно, надежда обрывается, мы становимся врагами.
Приход нового человека в театр — всегда сложный момент. Все почему-то ждут, что сегодня ты пришел, а завтра театр стал другим. Но театр — очень медленно раскручиваемый, трудно разгоняемый механизм. Нужно спокойно ждать, пока человек попробует переориентировать этот огромный обоз, поставит его на какие-то рельсы, начнет движение. Как минимум года три надо, чтобы процесс пошел.
— Но что-то уже сделано?
— Одна из моих задач — равномернее занять труппу. За прошедший год мы затеяли некое количество новых работ, и они еще не все обозначены. Получилось занять 54 артиста. У актера может быть маленькая роль, но все равно роль. И это лишь половина тех, кто работает в театре. А незанятый артист — уже тревожная ситуация, зреющий конфликт.
— В Театре имени Ермоловой поступили просто — незанятых сократили.
— У нас нет сокращений. А Олег Меньшиков не первый год руководит этим театром. И, видимо, к такому решению пришел сознательно. Конечно, оно непростое. С одной стороны, система репертуарного театра несет в себе огромное количество положительных эмоций, энергии, интересный вектор. А с другой — это огромные труппы, которые порой разрастаются до невозможной степени. От размеров труппы зависит зарплата артистов. Если бы труппа была в два раза меньше, то зарплата могла бы быть в два раза больше. Я не хочу жестких решений, стараюсь максимально загрузить артистов. Но ни у кого не получится занять в одном сезоне 100 человек. Разве что ставить «300 спартанцев».
Каждый руководитель сам решает, как быть. Или выйти на путь сокращения незанятых и увеличения работы и зарплаты тем, кто способен играть. Или мирно тянуть этот невозможно тягучий обоз и стараться всем угодить. Проблема в том, что ты все равно не сможешь этого сделать. Всегда есть артисты, и они могут быть очень талантливые, которые оказываются невостребованными сезон, два, три, четыре. И дальше, даже если им что-то попадает, у них не всегда получается. Наша работа требует практически ежедневного тренинга. Если не играешь или играешь не то, что мог бы, происходит дисквалификация, потеря своей данности. Артист каждый раз должен доказывать, что он интересен. Так же как режиссер.
— Что бы вы посоветовали незанятым коллегам?
— Что тут можно советовать? Каждый решает для себя. Я бы нашел для себя театр, где играл бы первые роли. Артист же всегда хочет играть только их. Может, это был бы театр в маленьком городе Камышине. Может быть, в Мотыгино, это городок в Красноярском крае. Там, по-моему, 5 тыс. человек живут, а в театре работают восемь артистов. Но я бы там был первым.
— Если вы все-таки решили обеспечить всех работой, означает ли это отказ от приглашенных артистов?
— Нет. Иногда возникает такая необходимость. Вот я решился поставить «Гамлета», что, наверное, звучит немножко легкомысленно — а не ударить ли нам по Шекспиру? Но Гамлета, который мне нужен, — в моем понимании этой истории — в труппе нет. Поэтому будет приглашенный актер, который точно соответствует моему пониманию этой роли. Не потому, что в театре неинтересные артисты, просто мне очень важен именно такой типаж.
«Я не режиссер-деспот, не режиссер-тиран»
— Афиша сейчас громадная. Будете чистить?
— Конечно. У нас спектаклей больше, чем дней в месяце, не каждый может идти даже раз в месяц. И многие в репертуаре по 10–15 лет и уже тяжело продаются. В этом сезоне у нас целая обойма новых работ, и, если она будет востребована зрителем, старое будет сходить очень естественно.
— То есть радикально вы к этому процессу не подходите?
— Нет. Единственное, пришлось пока снять несколько спектаклей, в которых играл Виктор Иванович Сухоруков, который под конец сезона ушел из театра. Потому что не во всех ролях можно заменить человека, который, собственно, сам по себе является театром.
— Виктор Иванович в числе тех, кто стал причиной его ухода, назвал вашу фамилию.
— Когда мне сказали, что он написал заявление, я не придал этому серьезного значения. Честно признаюсь, не очень понимал, какие у него мотивы. Мне казалось, что он сделал это под конец сезона, уставший, сгоряча, второпях. Я ему позвонил, предложил: давайте отдохнем, дождемся конца отпуска, выйдем — и будем разговаривать. На что он мне по телефону сказал: «Да-да, всё в порядке, давайте, давайте».
Я посчитал, что ситуация исчерпана, никаких напряжений между нами нет. А потом мне сказали, что он забрал трудовую книжку и уволился. Возможно, я совершил ошибку. Надо было сразу сделать ему творческое предложение. Была у меня очень любопытная и очень интересная идея — к 100-летию театра сделать серьезную работу с ним в главной роли.
— Не начнется ли после ухода Сухорукова эпидемия уходов?
— Это не стадное чувство, когда один уходит и за ним уходят все. При труппе в 100 человек, думаю, не проблема, если бы несколько человек решили по своим каким-то личным мотивам уйти. Было бы жалко, если бы это были медийные, раскрученные, известные артисты, на которых ходят, которых любят. Но это их право.
— «Фрёкен Жюли», свою единственную пока премьеру в Театре Моссовета, вы поставили на сцене «Под крышей». Вы робеете как режиссер в собственном театре?
— Дело не в робости. Попробую объяснить. Когда я посмотрел весь репертуар, и особенно на основной сцене, то понял одну вещь: мое представление о театре не совпадает с тем, что я увидел в репертуаре Театра Моссовета. У меня как бы параллельный ему театр — по форме, эстетике, языку, способу существования артиста. И мне достаточно непросто было предложить свое понимание, нужно было сделать это очень аккуратно, начать с малой работы. Я бы сказал, что для труппы это был некий манифест — я обозначил свой язык, и мне кажется, что его приняла и труппа, и публика.
Далее я с интересом, даже азартом приступил к «Жестоким играм» на основной сцене. Тоже длинная, долгая и достаточно аккуратная с точки зрения взаимоотношений с артистами работа. Я не режиссер-деспот, не режиссер-тиран, не режиссер-диктатор. Мне очень важно, чтобы то, что мы делаем, происходило в абсолютной любви. Чтобы мы любили друг друга, любили себя, любили дело, которое делаем. Если так складывается — спектакль для меня получается. Если не складывается, пусть даже он будет блестящий, гениальный, — это не моя история. Возбудить любовь — вот что было моим главным интересом. И мне кажется, это удалось.
«Нет ничего страннее сцены»
— Какое-то время Театром Моссовета руководил триумвират — Кончаловский, Юрский и Еремин. Юрский умер, а роль Еремина и Кончаловского какая сейчас? Они как-то влияют на репертуарную политику?
— Свое дело они будут делать. А какие спектакли у нас будут выходить, это уже моя прерогатива. Я испытываю огромное уважение к людям, которые всю жизнь служат в театре. Юрий Иванович Еремин — один из крупнейших мастеров, процентов семьдесят работ, идущих на большой сцене, — его. Это очень высокого уровня спектакли по мотивам классической литературы.
Я бы хотел, чтобы Юрий Иванович оставался в нашем театре и в качестве режиссера, и в качестве человека, который будет следить за своими спектаклями, вводить туда артистов. У нас с ним очень хорошие отношения. Он как-то очень расположенно меня встретил, сказал: «Я ваш помощник. Если вам вдруг кажется, что я бы мог что-то делать, с удовольствием возьму, с вами посоветовавшись».
Ну а Андрей Сергеевич Кончаловский, который для меня просто небожитель, великий мастер, давно уже хочет поставить трилогию Шекспира. Мы с ним это проговаривали, и он сказал, что, если можно, в этом сезоне попробует две пьесы сделать — «Укрощение строптивой» и «Макбет». Потом еще будет «Буря». И, конечно, нелепо отказываться от такого предложения.
— Успеет ли он в этом сезоне два спектакля поставить?
— Вы знаете, он такой мощный! В общем, я ему тоже сказал, что «Макбет» — одна из самых-самых тяжелых пьес Шекспира. Ну и «Укрощение строптивой» тоже не очень легкая — та самая сложная комедия, которую попробуй сделай, чтобы она стала комедией. Он сказал, что готов. Рвется в бой. У нас с большим, я бы сказал, диким успехом идет его трилогия по Чехову. И я вижу, с каким удовольствием артисты в ней существуют.
— Кто будет играть в шекспировских постановках? Александр Домогаров и Юлия Высоцкая?
— Андрей Сергеевич как раз сказал, что в главной роли он хочет занять немедийного артиста. Причем не из нашего театра. Поэтому этот вопрос лучше задать самому Андрею Сергеевичу.
— У вас просто шекспировский сезон намечается.
— Я сначала думал, что это как-то не совсем правильно. Ну потом решил: а, собственно, какой же еще драматург самый-самый театральный? И мы накануне 100-летия театра берем и делаем сезон Шекспира.
— Говорят, что в вашем театре живут привидения. Духи Раневской, Плятта бродят по коридорам. У вас не было с ними встреч?
— У меня — нет. Мне кажется, во всех театрах живут привидения. В зрительный зал ночью, да еще в одиночестве, лучше не заходить — будет очень жутко. Услышишь какие-то звуки, похаживания, поскрипывания, охи, ахи, голоса. Нет ничего страшнее… неправильное слово — страннее сцены.
Евгений Марчелли — режиссер театра и кино, заслуженный деятель искусств. Родился 19 мая 1957 года во Фрунзе. В 1985 году окончил режиссерский факультет Театрального училища имени Щукина и начал работать в театре г. Советска. В 1996–2000 годах — режиссер-постановщик в Театре Вахтангова. Возглавлял Тильзит-театр, Омский драматический, Калининградский драматический. В 2011–2019 годах — худрук Театра имени Федора Волкова (Ярославль). С 2020 года — худрук Театра имени Моссовета. Многократный лауреат премии «Золотая маска». Поставил в России около сотни спектаклей.
«Когда одни сидят и ругают, а другие работают, это не тот конфликт»
Его можно считать талисманом отечественного авторского кино: трудно найти крупного мастера, у которого в фильмах не снимался бы Дмитрий Куличков. Чаще всего это эпизоды или второй план: у артиста характерная внешность персонажа с трудной судьбой и сложным характером. Но в спектакле «Буковски» у него главная роль, и премьера состоялась как раз в тот момент, когда кинотеатры были закрыты. А в ближайшее время выйдет сериал с участием Куличкова «Отец Сергий» — фэнтези-комедия, где смешались «Ведьмак» и «Чем мы заняты в тени». Дмитрий Куличков рассказал «Известиям», как он рад любой работе, почему не считает себя актером для респектабельных зрителей и в чем видит свою профессиональную задачу.
«После 40 лет есть что играть»
— Спектакль «Буковски» — это, похоже, ваш «Гамлет». Расскажете о нем?
— Даже не знаю, с чего начать. Неординарный мощный проект — и для театра, и для каждого актера, участвующего в постановке. В нем есть всё: клоунада, комиксы, мультфильмы, пародия. На мой взгляд, это высшая форма существования спектакля. Не знаю насчет «Гамлета», но для меня это знаковая работа. Ничего подобного я не делал.
— Вы раньше не работали в «Гоголь-центре». Как вы оказались в этом спектакле?
— Режиссер Антон Федоров — мой друг. Но пригласил он меня не поэтому. Антон мне сказал, что они с Кириллом Серебренниковым еще с самого начала долго перебирали разных артистов и в итоге, не сговариваясь, сошлись на мне. Я был приятно удивлен и, конечно, захотел попробовать. Начали мы работу над спектаклем еще в прошлом году, встречались онлайн во время карантина, вынашивали этот проект вместе. Сейчас после трех месяцев напряженных репетиций он наконец-то созрел.
— Расскажете о своем герое?
— В спектакле практически нет сюжета. Вернее, он внутренне существует, но к нему добавлено бесконечное количество каких-то вещей из нашего кино, нашей культуры и немного нашего комичного представления об Америке 1970-х годов. Что мы, в сущности, можем знать о ней? Ничего. Поэтому спектакль не о ней и не о Чарльзе Буковски. Это просто взгляд на нашу действительность через его персонажей, через мир его фантазий, текстов, обрывков мыслей. Один день из жизни альтер эго писателя Хэнка, которого я играю. Это не биография, а скорее коллаж. Больше мне не хочется говорить — нужно смотреть.
— Как вы сейчас выбираете себе спектакли? У вас ведь в данный момент активные «Буковски» и «Бесы» в Театре на Малой Бронной?
— Еще «Три сестры» в МХТ имени Чехова. У меня интересный период: после 40 лет есть что играть. Много вариантов. Например, с 25 до 35 [лет] ты уже не мальчик, но и не совсем мужчина, и в это время нужно терпеть. Я многим молодым друзьям и коллегам так и говорю, что надо просто выждать и набирать жизненный опыт, матереть, чтобы к 40 годам была возможность много всего играть в пьесах и кино.
— Вы поэтому и вернулись в театр? Вы ведь уходили?
— Да, и уходил как раз из-за этого. Было понятно, что я уже в другом возрасте, что нет того меня, который играл прежние роли. Нужно было новое, а нового не было, для него еще не настало время. Но надо интенсивно копить и копить. Это как выпустить спектакль. Ты готовился к нему, ты, кажется, все отдал ему, больше ничего не осталось. Но та энергия, которую ты в это вложил, начинает к тебе возвращаться, наполнять тебя.
Да, за все браться нельзя. Константин Юрьевич Богомолов мне предлагает очень интересные роли. Иногда хочется отказать, потому что по времени не выходит, но как отказать? Вот сейчас, например, я должен на Бронной включиться в «Вишневый сад». Лопахин. Как это отвергнуть? Это моя давняя мечта, я всегда хотел сыграть именно Лопахина — и вдруг такое предложение. Но сейчас как будто клапан открылся какой-то: куча предложений — и все сразу. Если раньше ты хотел хоть что-то, то теперь ты уже не знаешь, за что взяться.
«Мне легче в театре, чем в кино»
— В последнее время было много театральных скандалов, и получилось, что скандалы коснулись почти всех театров, где вы работали и работаете. Что вы думаете об этих событиях?
— Ничего об этом не знаю и знать не хочу. Я исполнитель, наемный сотрудник. Я должен работать и никуда не лезть. Это ведь разрушает артиста, разрушает коллектив, влезать во все это нельзя. Это мое убеждение. Надо просто работать. Что-то пришло, что-то ушло, но тебе это мешать не должно. Есть сцена, есть материал — этого достаточно.
Театр — это сейчас. Да, приходит новое поколение, строит что-то свое, у него конфликт со старым поколением, но на этом столкновении строится драма, строится творчество. Но когда одни ничего не делают, а сидят и ругают, в то время как другие работают, это не тот конфликт, он не продуктивен. Зато если все работают, точно все получится. Вот я к таким и отношусь. А нет возможности работать — надо идти туда, где она есть.
— На ваши спектакли билеты стоят по 5–10 тыс. Вы актер для респектабельной публики?
— Да нет же! Просто так получилось, что я участвую в таких спектаклях, но люди платят не за меня: они платят за театр, за коллектив, за режиссера. За бренды, если хотите. Но на моих спектаклях, к счастью, и галерка всегда забита, в том числе студентами. Еще с начала моей работы у Олега Павловича Табакова залы всегда были битком, где бы мы ни были. И там были и богатые люди, и студенты. Это нормально.
Но вопрос не ко мне, конечно. Я даже не знаю, сколько стоят билеты. Что бы мне это дало? Я должен выходить на сцену и работать. Ну и, наверное, соответствовать этим высоким ценам, чтобы никого не разочаровать.
— «Бренды» окружают вас не только в театре, но и в кино. Вас можно считать практически талисманом российского авторского кинематографа: вы сыграли у всех главных авторов. Это везение?
— Ну нет, я же по чуть-чуть. Я никогда не играл главного героя, основного персонажа. Наверное, есть какая-то ниша, куда меня и звали. Так что я бы сказал, что я просто соприкоснулся со многими, к своему счастью.
— Вам не кажется, что сегодня в России авторское кино в легком кризисе, потому что все ушли на онлайн-платформы?
— Может быть, сошла волна, и авторского кино стало чуть меньше. Это кино, оно же про больные точки, про личные темы, не для массового зрителя. На такое сложно найти деньги, такое сложно продвинуть. Но интересные темы и истории не умирают, а это главное. В спектаклях, например. Вообще, мне в театре легче играть, потому что там не типажность работает, а твои внутренние резервы. А в кино они на самом деле задействованы совсем чуть-чуть. Так по крайней мере у меня. Алкаш, мент, какой-то совсем опустившийся парень — в моем случае чаще всего срабатывают стереотипы.
С другой стороны, и сейчас есть отличное авторское кино — например, то, которое делают Наташа Меркулова и Алексей Чупов. Я с нетерпением жду новых фильмов Василия Сигарева и Алексея Мизгирева. Это очень мощные авторы, их идеи на меня в свое время сильно повлияли. Есть молодые и талантливые ребята, просто им сложно продвинуть свои проекты и найти деньги. Я недавно снялся у дебютанта, и мне кажется, что скоро его имя узнают все. Александр Зачиняев — запомните. Сейчас материал монтируется, фильм называется «У самого Белого моря». Там всего четыре актера, включая меня, но история потрясающая и совершенно авторская.
«Я научился искать интерес в любой работе»
— Вы соглашаетесь сниматься в студенческих короткометражках. Ищете новых режиссеров для себя?
— Мне интересно пробовать что-то новое, необычное. Сериалы — это неизбежно определенный формат. А в маленьких фестивальных, дебютных, студенческих историях есть возможность поиграть с гранями, чего тебе в других условиях никто не предложит. Молодые же готовы рисковать, экспериментировать. Кроме того, на них легче найти время, которого всегда не хватает. Два-три дня выкроить вполне реально. Я отказываю в таких случаях только тогда, когда понимаю, что уже делал нечто подобное, а во второй раз и тем более в третий неинтересно.
— В одном из своих интервью вы мимоходом заметили, что ваша мама смотрит все ваши фильмы, в том числе «полную ерунду». У вас есть своя статистика, какой процент ваших работ можно к такой «ерунде» отнести?
— Со временем это отношение к фильмам как к ерунде прошло. Иногда кажется, что вот работа чисто для заработка, творчески вообще неинтересная, но я научился искать в ней этот интерес. То есть не надо, чтобы мне сразу на тарелочке принесли что-то эдакое, глубокое и неординарное, — надо, чтобы я смог из простого и банального сам слепить что-то творческое, живое, необычное. Я в этом вижу свою задачу как актера.
Поэтому я чаще всего соглашаюсь на то, что мне предлагают. Рассматриваю всё. Это же хорошо, что предлагают, а могли бы ведь и не предложить! Но дальше я сажусь и думаю, как из этой роли можно что-то такое сделать, чтобы было не стыдно, а наоборот. И если получится фигня, я сам буду в этом виноват. Так что я больше не оцениваю придирчиво предложения, а отношусь к ним бережно. Всегда предлагаю попробовать, ввязываюсь во все авантюры.
— Вам сейчас интереснее в фильмах или сериалах сниматься?
— Формат тут не так важен — меня интересует персонаж. Например, я сейчас снимаюсь в одном сериале. Приезжаю на площадку пару раз в неделю, но при этом каждый раз обнаруживаю, что с персонажем опять что-то произошло, все поменялось, и надо окунаться в это, переживать. Это же прекрасно! Даже если у меня всего одна сцена, там много поворотов, изменений. Тебе есть что делать! А бывает, что месяц снимаешься в фильме, живешь им, а персонаж не меняется, он все тот же. Ты чувствуешь, что повторяешься.
«Когда есть свобода, это хорошо»
— Сегодня многие говорят, что все творчество ушло в онлайн, хотя бы потому, что там больше свободы. Можно в кадре матом ругаться.
— Курить можно! Конечно, это имеет значение. Вот, например, история про рыбаков или шахтеров. Ну как тут заменишь их язык и поведение на что-то другое? Надо курить, ругаться и пить — не потому, что это так уж приятно, а потому, что естественно, это нормально, это правда. Есть случаи, когда без всего этого можно обойтись, но иногда ты ничем это заменить не можешь, и можно сколько угодно твердить, что это штамп. Пусть штамп, но ты его не уберешь.
Мне нравится читать сценарии онлайн-сериалов: они острее, там больше свободы, а когда есть свобода, это хорошо.
— Например, ваш новый сериал «Отец Сергий», который скоро выйдет онлайн, начинается со сцены, где крепкий мужчина избивает дубиной старушку. Зритель в шоке, он заинтригован, а потом оказывается, что не все так просто.
— Конечно, сразу мысль: «А что будет дальше?» Этот сериал — вообще такая хулиганская история, качественная. Иногда хочется похулиганить, сделать что-то зрительское, что потом самому будет приятно посмотреть. Нельзя без этого драйва. В таких проектах отводишь душу, они дают энергию, воздух, настроение. Невозможно всегда играть драму и трагедию. У меня в этом фэнтезийном кино довольно понятная и реалистичная роль, мой персонаж, он как бы около всей этой истории. Это следователь, который хочет все взять под контроль, но у него не получается, его не пускают, а он амбициозный и одновременно закомплексованный.
— Если вы вечером выбираете, что посмотреть, вы остановитесь на российском фильме либо сериале или же включите Netflix?
— Netflix. Совсем другой уровень. У них больше возможностей как финансовых, так и творческих. Если мы в третьем классе, то они, наверное, где-то в седьмом-восьмом. А хочется ведь смотреть на старшеклассников, учиться у них, чтобы потом сделать это и у нас. Это естественно. Поэтому я смотрю британцев, других европейцев.
— Когда команда ваших коллег полетела в космос, что вы чувствовали?
— Да ничего не чувствовал. Я работал в это время. Ну то есть здорово, что полетели, лишь бы все было хорошо, лишь бы вернулись — вот все эти мысли были. Но все это кажется каким-то не слишком реальным, похожим на шутку, сложно себе это представить. Я бы не полетел. Боюсь высоты. Даже думать об этом страшно. Поэтому я не читал об этом, ничего не смотрел, не включался в эти события.
Мне кажется, что у нас свой космос, личностный, космос сознания. Вот им и стоит заниматься.
Дмитрий Куличков окончил театральный факультет Саратовской государственной консерватории в 2001 году и Школу-студию МХАТ в 2004-м. Служил в Театре п/р О. Табакова. В 2019 году принят в труппу Театра на Малой Бронной. Много лет играет в МХТ имени Чехова. В 2021 году дебютировал в «Гоголь-центре» в спектакле «Буковски». Снялся более чем в 100 кинофильмах и сериалах — у Алексея Мизгирева, Василия Сигарева, Николая Хомерики, Константина Богомолова, Александра Прошкина, Павла Лунгина, Юрия Быкова, Сергея Урсуляка, Александра Котта, Александра Горчилина.