Иллюзия правды: как искусство обмана и лжи помогает нам выживать
Люди врут. Ложь пронизывает все стороны нашей жизни — от рекламы и политики до медицины и образования. Виновато ли в этом общество? Или наш мозг от природы настроен на искажение информации? Где граница между самообманом и оптимизмом? И в каких ситуациях неправда ценнее правды? Основываясь на исследованиях ученых, криминальных сводках и житейских историях, научные журналисты Шанкар Ведантам и Билл Меслер объясняют, как извлечь пользу из заблуждений и перестать считать других людей безумцами из-за их странных взглядов. И почему правда — не всегда то, чем кажется. На русском языке их книга «Иллюзия правды. Почему наш мозг стремится обмануть себя и других?» выходит в ноябре в издательстве Individuum.
Эволюция сделала человека существом социальным, поэтому неудивительно, что нам присуще корректировать собственные взгляды, чтобы вписываться в окружение и ладить с другими людьми.
Большинство политиков умеют искусно врать. Они меняют свои взгляды в соответствии с потребностями электората. Эксперименты показывают, что так поступают и не только они. Если вы предложите людям разные факты на выбор и попросите поделиться ими с аудиторией, то они выберут информацию, которая с большей вероятностью совпадет с существующими убеждениями их слушателей. Социальный психолог Э. Тори Хиггинс обнаружил, что в этом круговороте обмана и самообмана, когда ораторы пытаются угодить аудитории, а аудитория высоко оценивает ораторов, чьи взгляды совпадают с ее собственными, есть особая хитрость. После того как ораторы выбирают факт, который хотят поведать аудитории, им начинает казаться, что они действительно в него верят. Хиггинс называет это «подстройкой под аудиторию». Политики не просто говорят нам то, что мы хотим услышать, — произнося нужные слова, они приходят к мысли, что и сами всегда в них верили. Существует предположение, что подобная тенденция верить в собственную ложь, что в свою очередь помогает нам лгать еще эффективнее, с точки зрения эволюции является предтечей человеческого самообмана. (Организм, способный на обман, получает преимущество над конкурентами.) Психологические факторы, «синхронизирующие» политика с его аудиторией, лучше всего срабатывают, когда между теми существует прочная связь. Противоречит ли это здравому смыслу? Конечно. Но имеет ли смысл с точки зрения достижения социальных и эмоциональных целей? Безусловно. Эволюция сделала человека существом социальным, поэтому неудивительно, что нам присуще корректировать собственные взгляды, чтобы вписываться в окружение и ладить с другими людьми.
Люди, наиболее искушенные в таких изощренных формах обмана, часто располагают к себе и даже производят впечатление искренних собеседников. Подумайте, как воспринимали Рональда Рейгана и Билла Клинтона во время их пребывания в должности президента и избирательных кампаний. Окружающие чувствовали себя особенными, чувствовали, что их ценят. Каждый из нас знает кого-нибудь вроде Рейгана и Клинтона. Создается ощущение, будто им интересно наше мнение. Они излучают эмпатию, с ними мы чувствуем себя непринужденно. Мы положительно характеризуем таких людей как обладающих высоким эмоциональным интеллектом. Учитывая, как часто мы рассуждаем о важности истины, странно, что у нас не находится добрых слов для людей, которые просто-напросто говорят что думают. Термина для тех, кто недостаточно лжет, когда этого требуют правила социализации, пока не существует. Но мы сразу узнаем таких людей, сталкиваясь с ними. На первый взгляд они кажутся хладнокровными или жестокими.
За последние годы исследователи продемонстрировали на практике то, что большинство из нас понимали интуитивно: обмен любезностями и «пустая болтовня» необходимы для функционирования коллективов и компаний. Грубость в рабочей обстановке может повлиять на наши мысли и поступки. В ходе одного эксперимента добровольцев попросили прийти в лабораторию, где их приветствовал «профессор», который сообщал им, что эксперимент перенесен в другое место. Некоторых он вежливо направлял в другой кабинет. Другим говорил:
«Читать не умеете? На двери висит табличка, где написано, что эксперимент перенесен [в другой кабинет]. На дверь не потрудились взглянуть, да? Вместо этого предпочитаете мешать мне и спрашиваете, как пройти. Видно же, что я занят. Я здесь не секретарь, а профессор, мне есть чем заняться». Те, кому нагрубили, в следующей части эксперимента хуже справились с решением анаграмм и проявили меньше творческих способностей, когда их попросили придумать как можно больше применений для кирпича. Также они реже помогали остальным. Почти три четверти добровольцев, с которыми общались вежливо, без всякой просьбы помогли другому человеку поднять упавшие книги. Из тех, с кем разговаривали грубо, по собственной инициативе подобную помощь предложили меньше четверти.
Однажды, когда я был начинающим репортером в одной газете, редактор собрал всех молодых журналистов и поделился с нами мудростью: «Никого никогда не увольняли за плохую работу. Людей увольняют за то, что они козлы». Это не совсем так. Я видел, как люди теряли работу из-за некомпетентности. Но в этом совете кроется важная истина. Люди — социальные существа, и системы нашего мозга активно приучают нас к социальным условностям. Общение необходимо для выживания. Если вы в грубой форме пройдетесь по чувствам других людей и унизите их достоинство, вас накроет волна общественного негодования и уже не поможет тот факт, что вы говорили правду или имели на то веские причины.
Вежливость в человеческом коллективе аналогична правилам поведения, которыми руководствуются другие виды животных.
Поэтому мы учим наших детей говорить «пожалуйста» и «спасибо», даже когда получить желаемое можно, не будучи вежливыми. Мы учим их быть добрыми и щедрыми, даже когда не хочется. Заставляем детей улыбаться, когда приходят гости, даже если они не выносят этих гостей. Мы понимаем, интуитивно и рефлекторно, что определенная доля лжи — неизбежная цена за билет в общество. В свою очередь мы ожидаем аналогичного обмана от других.
За миллионы лет наш мозг усвоил, что выживание — дело непростое и лишние враги никому не нужны. Вежливость в человеческом коллективе аналогична правилам поведения, которыми руководствуются другие виды животных. Если вам доводилось видеть, насколько согласованно действуют миллионы скворцов, когда каждая птица летит крылом к крылу со своей товаркой, и внезапный приказ об изменении курса беззвучно разносится по всей стае, то вы понимаете, как важна была социальная координация на протяжении всей нашей долгой эволюции.
Если вы действительно хотите понять, как сильно ложь помогает ориентироваться в социальном мире, просто попробуйте прожить несколько дней без нее. Скорее всего, у вас ничего не получится, если только вы не поразительно асоциальный или попросту жестокий человек. К этому выводу в 1996 году пришла психолог Белла де Пауло из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. «Изначально я хотела заняться поиском невербальных сигналов, указывающих на обман, — рассказывает де Пауло. — Но, продолжая исследование и просматривая публикации, я была просто поражена, что на самые базовые вопросы, касающиеся обмана, до сих пор не было получено ответов: например, как часто мы лжем».
Де Пауло проводила «дневниковое исследование»: испытуемых просили записывать неправду, которую они говорят в течение дня. Она выяснила, что большинство людей сообщают об одном случае лжи в день. Последующие исследования показывают, что результаты де Пауло были чрезвычайно заниженными. Большинство людей не учитывали мелкую социальную ложь — ложь из соображений вежливости, — которую исследовал Харви Сакс. В одном из своих недавних исследований Роберт Фельдман снял на камеру разговоры совершенно незнакомых людей, встречающихся впервые. Участники признавались во лжи примерно три раза за каждые десять минут разговора, а некоторые соврали целых двенадцать раз. Несмотря на то что данные, полученные де Пауло, были скромными и, как стало ясно по прошествии времени, заниженными, изначально их встретили со скептицизмом и недоверием. Неприятно осознавать, что вы постоянно лжете. Многие из ее студентов напрямик заявляли, что никогда не врут. Для них у де Пауло был простой ответ: попробуйте продержаться без вранья сколько сможете. У большинства не получилось не прибегать ко лжи дольше нескольких дней. «Никто никогда не сумел выполнить это задание», — говорит она. Студенты открывали для себя то, что де Пауло уже было известно: «Стараться все время говорить чистую правду — не так уж и хорошо, да и, пожалуй, просто невозможно».
Одна из главных проблем, с которой сталкивались студенты де Пауло, заключалась в том, что ложь, о которой они даже не задумывались, на самом деле оказалась гораздо более распространенной, чем гнусные случаи вранья, бывшие у всех на слуху:
«Зачастую мы лжем, потому что не хотим обижать других людей или хотим примириться с тем, что им хочется думать, с тем, что они чувствуют, — говорит она. — Это проявление доброты к тем, кто нам дорог. Дело не в том, что мы не ценим честность, а в том, что нечто другое мы ценим больше. Это могут быть чувства другого человека или ваша привязанность к нему».
Поэтому нас не должно удивлять, что мы чаще всего обманываем самых близких — людей, которые нам небезразличны. Как говорит де Пауло, «эта заботливая, добросердечная ложь — как подарки, которые мы дарим самим дорогим людям».
Если рациональное мышление подсказывает нам «говорить правду независимо от последствий», то более древние алгоритмы в мозгу нашептывают: «Лучше поладь с другими людьми и береги эту связь». Две системы говорят на разных языках: одна — на прямолинейном, другая — на подсознательном. Одна взывает к логике, другая — к целесообразности. Одну глубоко волнует истина. Другая заботится о последствиях.
Мысли об истине и лжи
ЧТО ЛЮДИ ЛЮБЯТ БОЛЬШЕ — ПРАВДУ ИЛИ ЛОЖЬ?
Обман удается, потому что люди не хотят знать правду!
Пол Экман
Настоящая правда всегда неправдоподобна… Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали.
Федор Михайлович Достоевский
Истины не ходят тьмами.
Только — обманы.
М. И. Цветаева
Еще Цицерон предостерегал, что ложное до того близко истине, что мудрец должен остерегаться столь опасной близости. Мировая поэзия, мировая философия, мировая политика на протяжении всей писаной истории предостерегали о первичности лжи и вторичности правды. Почему так? Потому что ложь общедоступна, а истина или правда нуждаются в огромных усилиях. Ведь соотношение понятого и непонятого в мире приблизительно таково, как соотношение нашей Земли и всей Вселенной.
Я не верю в общедоступную и окончательную истину, но верю в «инстинкт истины», без которого невозможен не И. Ньютон, ни Л. Пастер, ни А. Эйнштейн.
Научить истине невозможно, ибо ее нужно носить в душе. Можно надрессировать человека на «правду», но глубокие истины можно только пережить.
Увы, люди предоставляют другим право на собственное мнение преимущественно тогда, когда оно совпадает с их убеждениями.
По меткому выражению автора популярного тренинга Вернера Эрхарда, понимание истины — просто-напросто приз для дураков.
Увы, само сознание человека деформирует мир до своей пропускной способности, все смотрят на мир через узкие щели, считая все находящееся за их пределами несуществующим.
Самоограничения или привязки ума — это канаты, удерживающие нас в привычном мире. Чтобы стать свободным, чтобы прорваться к другим уровням реальности, необходимо «отвязаться» от привычного и общепризнанного.
Если мы считаем мир исключительно «классическим», то мы обрекаем себя на слепоту: прорваться в «иные миры», побывать на иных уровнях реальности способны только продвинутые неофилы, не желающие ограничить себя платоновыми тенями на стенках пещеры.
Согласно философии Дзен, «сколько бы рыба ни плавала, она всегда останется в воде, сколько бы птица ни летала, она всегда останется в воздухе». Выход за пределы — это всегда разрыв со средой обитания, уход в неведомое. Правда, истина не является домом, в котором человек живет. Пробиться к новому можно только покинув привычное, кажущееся незыблемым. Увы, это привилегия одиноких безумцев.
Фридрих Ницше выработал принципиально новое отношение к знанию, какого не было ни у одной эпохи: что мы не обладаем истиной, а лишь проводим более-менее удачный эксперимент с ней.
Можно ли вообще говорить об абсолютной истине, если, чем дольше мы к ней движемся, тем она разнообразней? Не пора ли покончить с философией истины, заменив ее философией процесса, искания, точки зрения, перспективы?
Свидетельствует Карл Ясперс: «Искание истины, обладание истиной не является сущностью философии, иначе она часто впадала бы в догматизм, то есть в высказываемые положения окончательного, завершенного азбучного знания. Философией называется — быть в пути. Ее вопросы важнее, чем ее ответы, и каждый ответ становится новым вопросом».
Махатма Ганди называл свои духовные поиски «экспериментами с истиной». Это очень точное определение, истину не обретают, с ней экспериментируют, истиной не обладают, а находятся в состоянии вечного поиска.
Стабильность знания — один из его мифов, единодушие необходимо для веры, знание требует свободы и разнообразия идей. Первый шаг к новому знанию — отбросить старое. Это всегда трудный шаг: думать, что Природа открывается истиной — впадать в утопию. Природа, считал Дарвин, насколько может, говорит нам явную ложь.
Истина всегда в маске, сбросить ее невозможно. Истину нельзя поймать как птицу, ее нельзя вычислить, нельзя обрести в споре. Глубокая истина жизни не рождается в споре, говорил Платон. Человек слышит ее как живое истолкование и исполнение себя самого!
Не здесь ли ключ к словам Иисуса Христа, брошенным им Понтию Пилату: «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего»? (Евангелие от Иоанна, 18. 37).
Впрочем, одним из научных фактов является логически выведенная теорема А. Тарского: универсальный критерий истины невозможен. Это означает, что человек не гарантирован от ошибок при любом выборе и что достоверность не является прерогативой человечества. Знание погрешимо, ибо является делом рук человеческих. Это не означает, что не следует искать истину или устранять обнаруженные ошибки.
Учение о погрешимости знания, или фаллибилизм, означает, что следует стремиться к истине, даже не будучи застрахованным от ошибок. Поскольку всегда существует возможность заблуждения, претензия на обладание истиной или критерием истины есть не что иное, как выражение догматизма и авторитаризма. Позитивной стороной погрешимости правды является попперовский принцип: «все открыто для критики». Движение знания, приближение к истине возможно исключительно в условиях свободы, открытости для критики.
Свидетельствует Карл Поппер: «Принцип “все открыто для критики” (из которого следует, что и само это утверждение не является исключением из этого принципа) ведет к простому решению проблемы источников знания… Решение это таково: любой “источник знания” — традиция, разум, воображение, наблюдение или что-либо иное — вполне приемлем и может быть полезен, но ни один из них не является авторитарным».
Умный человек, констатируя факт или давая ему оценку, вполне допускает, что может быть неточен, ввиду неполной осведомленности об обстоятельствах событий, фактов, происшествий и т. д.
Путь к истине пролегает через искоренение предрассудков. То, что представляется истиной,— чаще всего только неосознаваемое заблуждение. По Гадамеру, предрассудки в гораздо большей степени, чем рефлексия, суждения и т. п., составляют историческую действительность бытия человека.
«Переписывая» науку, историю, философию, мы можем только углублять понимание, менять парадигму, просветлять видение, но не достигать горизонта, не достигать небес.
Нерушимость в науке так же опасна, как в любой сфере жизни. Г. Жювэ призывал будоражить устоявшееся знание, сложившиеся формулировки, как будоражили основы математики Абель, Якоби, Галуа, Больяи, Пуанкаре.
Не следует притворяться, что истина, сущность Бытия является чем-то само собой разумеющимся. Бытие умеет прятать свои тайны, а истина больше умалчивает, чем говорит, скрывает, чем открывает…
Истина сокрыта. Истина эзотерична. Истина молчалива. Истина глубока и рождается не в споре, но в тишине. Великие события вообще происходят в тишине — так говорит Заратустра.
Истину не открывают — ее творят. «Молчаливая тайна бытия не раскрывается, но только открывается как тайна». Даже в науке все лучшее — художественно. «Внутренняя красота теории» — отголосок творения и таинства истины.
Хотя замолчанные истины действительно могут стать ядовитыми, молчание споспешествует поиску. Да и слово — далеко не единственный и не лучший выразитель человеческой правды. Есть правда жеста, взгляда, молчания, намека, скрытого, смысла, усмешки… Жеста Чаплина, взгляда Кабирии, молчания Анны Маньяни, скрытого смысла притчи Голдинга, усмешки Дюрренматта…
Есть такая жестокая философия, что истина — не в слове, не в вере, не в выражений глаз, но в действии. Согласно этой философии, поиски истины — детская игра по сравнению с огромной серьезностью задачи — стать истиной самому. Не научной, философской, этической, художественной — а исторической истиной, которая неопровержима.
Так плавно мы подошли к максиме: «В несчастьи яснеет истина». Для страдающего человека истина и есть страдание, даже самоуничтожение, ибо познавшая себя сущность — есть конец существования. Овладеть правдой — значит себя уничтожить. Разве не к этому сводится суть творчества Достоевского, Джойса, Музиля, Кафки, Беккета или Мишо?
Так что же есть правда? Не претендуя на исчерпываемость, попытаюсь перечислить главные определения.
Истина как открытость бытию.
Истина как процесс.
Истина как верность природе..
Истина как глубина наблюдений над природой, а не правдивость факта.
Истина как логическая ценность.
Истина как плодотворность.
Истина как пограничный случай вероятности. Не «да» или «нет», но степень вероятности. Не истина, а шкала истинности.
Истина как договор, согласование.
Истина как истинность следствий, вытекающих из утверждения.
Истина как совпадение представления и вещи, субъективного мнения с действительными фактами, но и как личностное нововведение, страстность и целостность самоотдачи.
Истина как добросовестность: «…В мериле истины заключается понятие добросовестности: настоящее философское мышление должно быть добросовестным желанием достоверной истины до конца».
Истина — не только епифания, озарение, весть, но слияние правды и красоты. Красота теории, может быть, даже важней, чем ее проверяемость. Внутренняя красота, если не гарантирует истинность теории, то увеличивает ее привлекательность для других.
Истина — это и поэзия, и фантазия, и мистика, и миф. Истина — истина самого существования, читающая в наполненном историческом сознании мир как шифр.
Саму науку неправильно считать совокупностью истин: заблуждение свойственно науке не в меньшей мере, чем другим видам человеческой деятельности. По мнению Карла Поппера, сама идея истины носит абсолютистский характер: «однако нельзя требовать абсолютной достоверности: мы являемся искателями истины, но не ее обладателями».
Истина — это соглашение.
Истина — это полезность знания, его эффективность.
Истина — это личный выбор из множества альтернатив, свобода выбора.
Истина — это вечное искание истины.
Истина — результат свободного выбора, человека: истинно то, что выбирают люди.
По словам Хосе Ортеги-и-Гассета, истина — это то, что истинно сегодня, а не то, что будет открыто в неопределенном будущем.
Опасно открывать истины грядущего — разрушительно для открывателя и болезненно для потомков, которых опередили. Как нельзя жить для последующих поколений, так не следует их обворовывать, похищая им предназначенную правду. Необходимо искать сегодняшнюю истину, носителем которой в идеале должен стать каждый человек, нуждающийся в том, чтобы «знать, на что опереться».
Увы, мы любим покушаться на истины будущего, отбирая их у него, поучая жизни, но слишком часто закрыты для своевременной правды, оставляя ей часы сна. Фридрих Якоби был очень близок к истине, когда с иронией констатировал, что в человеческой природе все-таки есть «эластичные места» для правды.
Покушаясь на истины грядущего, мы редко задумываемся о природе нынешних истин, о том, чту есть истинное. По словам Мартина Хайдеггера, мы вообще не желаем знать, «в чем истина истинствует».
Мне кажется, истина истинствует не тогда, когда сулит «вселенскую гармонию» или «правду и только правду», но когда открывает новые творческие возможности, новые горизонты многослойного бытия.
Источники истины не исчерпываются опытом Бэкона или ясными и отчетливыми идеями Декарта — источниками истины является весь «сор» культуры: мифология, метафизика, мистика, интуиция… Дело не в источнике истины — дело в продуктивности идеи. Знание — постоянная проверка и критика. Истина всегда гипотетична и не должна представляться в виде, исключающем ее опровержение.
Важен «естественный отбор идей». Подобно тому, как в процессе эволюции все организмы (от амебы до Эйнштейна) заняты решением своих проблем, действуя по методу проб и ошибок, в эпистемологии теория — очередная ступень эволюции, предназначенная для решения своих проблем.
Согласно Карлу Попперу, истина неочевидна, она обладает свойством ускользать. Сам акт ее «схватывания» неопределен: никто не может гарантировать, что «истина поймана». По мнению Х.-Г. Гадамера, истина и метод несовместимы, ибо метод претендует на рациональную упорядоченность, а истина содержит элемент иррациональности: метод не ведет к истине, чаще всего добываемой (схватываемой) вопреки методу.
Интерпретация суть интуиция. Понимание суть предвосхищение.Артур Шопенгауэр уподоблял философскую историю бегущим по небу бесформенным облакам. Именно это изменчивое, всепогодное философское небо — символ и одновременно гарант свободы и богатства человеческой мысли.
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
По мнению Ги Лардро, истоки истины не в соответствии между мышлением и реальностью, но в структуре психического. Дискурсивная истина камуфлирует волю к господству. Истина вообще имманентно связана с господством. Человек желает властвовать — отсюда его «истины». Истина включена в дискурс мыслителя-властителя и не может существовать вне его.
По мнению К. Жамбе, любая идеология подобна математической аксиоматике: она суть дискурс, производящий потребные человеку истины, нацеленные на обладание или власть. Поскольку мир может быть описан многими способами и число возможных аксиоматик (дискурсов) бесконечно, «любая концепция мира рождает свою истину».
Истина спонтанна. Она — осеняет. Загадка, неразрешимая тайна творческого акта — внезапное обретение готовой истины, вынырнувшей из темных глубин.
По словам Валерия Брюсова, поэт, знающий заранее, что он напишет, никогда не создаст истинно поэтическое произведение.
Истина символична, потому многозначна: «Образы художника таят в себе многообразное значение, потому-то за каждым из них при внимательном всматривании и открываются бесконечные дали». Ригоризму логики эзотерическая истина противопоставляет плюральность символа.
Мне кажется, истины искусства близки истинам веры. Наверное, возможна (мыслима) культура, не разделяющая познание на научное, философское, религиозное, этическое, эстетическое, ибо все виды познания — искусство! Хотя великие художники редко занимаются осмысливанием того, чему отдали жизнь, открытия Паскаля, Гёте, Достоевского, Кафки, Джойса, великих поэтов, гениальных художников, замечательных мистиков — наследие откровений боговдохновенной Книги.
Истина художника: новый пласт жизни, срез бытия, неведанная перспектива.
Истина Шопенгауэра: воля к жизни.
Истина Киркегора: отчаяние и абсурд бытия.
Истина Достоевского: амбивалентность человеческого существования.
Истина Ницше: величие героики и опасности, воля к власти.
Джойсовская истина: обыденная жизнь, а не измышления о ее величии.
В отличие от картезианской «воли к истине» как к исканию непоколебимой достоверности, ницшеанская истина подвижна как ее творец: «Мышление для нас средство не “познавать”, но обозначать, упорядочивать происходящее, делать его доступным для нашего употребления, так мыслим мы сегодня о мышлении; завтра, возможно, иначе».
Ницше действительно квалифицировал волю к истине как разновидность воли к власти: то, что мы мыслим «истинно» лишь постольку, поскольку служит поддерживанию воли к власти. Впрочем, нечто подобное есть и у самого Декарта: «Обладание истиной делает нас хозяевами и обладателями природы». Может быть, Паскаль, а за ним Ницше потому и определяли истину как род заблуждения, что задолго до Фрейда понимали глубинную связь между бессознательной верой и бессознательной пользой.
«Истина есть род заблуждения, без которого определенный род живых существ [именно человек] не мог бы жить. Решает в конечном счете ее ценность для жизни…»
Логика вырастает не из воли к истине, а из стремления оправдать или самооправдаться. По той же причине «вера в тело фундаментальнее, чем вера в душу».
Привязку истины ко времени Мартин Хайдеггер выразил так: «Мгновение — место истины Бытия». Отсюда историческую преходимость истины, ее социально-политическая ангажированность, парадигмальность, прагматичность, а также проблематичность рассечения истины-лжи…
По Хайдеггеру, истина становится тем заблуждением, в котором нуждаются люди. Исторические событии действительно движутся больше заблуждениями, нежели истинами. Можно сказать: самообман — величайшая из движущих сил. Обыденная жизнь вообще редко пересекается с мудростью, что не мешает большинству жить и жить без ощущения неудобств…
Проникновение в недра человеческие, открытие вечности в обыденном, красоты и гармонии — в «цветах зла».
Истина — молчание, изгнание, мастерство… Не мистика молчания, но способ приобщения к тайнам бытия, ожидание эпифании. Молчание как преддверие озарения, radiance, то, что чувствуют поэты и ученые в момент приобщения.
Истина — это жизнь, вся полнота жизни. И время — великий перелицовщик…
«Истина — это бесконечное, бессмертное гниение, истина — это мир смерти», истина — мерзость. Истина — проклятье и боль. Проклятые искатели истины, как говорил Герберт Уэллс.
Часто истина нелестна: «Дух истины болезнетворен, ибо истина нелестна. И он повергает в болезнь не просто того или этого человека, но весь мир. И уж такова наша мудрость, чтобы все озлить, онедужить, осложнить, а не оберечь, опосредовать и оправдать, как если бы посреди чистого поля свободной, ясной и готовенькой стояла истина».
Истина — это ужас истины. Безумец тот, кто хочет знать правду. Ибо правда родит ненависть.
Истинно ли то, что утешает? Мы уже не имеем права отождествлять истину с прекрасным: что позволительно Шатобриану, Кузену или Жуффруа, то отобрано у нас реалиями нашего времени. Истина — бесконечный континуум, раскинувшийся между прекрасным и безобразным. Хотя душа действительно предпочитает заблуждение, которое ее утешает, истине, которая ее просвещает, мы уже не имеем права сказать, что наше учение прекрасно и утешительно, а поэтому оно и есть истина.
Человек не может мыслить, если не предполагает, что истина существует. Но дает ли это основания для веры в наличие безусловной и единой истины, как главного начала homo sapiens?
Карл Ясперс считал, что философская истина не существует как данное, она лишь направление, движение от потерянности к самосознанию. Философия — не познание истин бытия, но чтение его «шифров», приобщение к их прочтению.
По словам Эйнштейна, даже теоремы математики, прилагаемые к отражению реального мира, не точны: «они точны до тех пор, пока не ссылаются на действительность». Свидетельствует А. Эйнштейн: «Не существует логического пути, ведущего к законам. Они могут быть получены только при помощи интуиции, основанной на феномене, схожем с интеллектуальной любовью к объектам опыта».
Свидетельствует Карл Поппер: «Теории — это сети, предназначенные улавливать то, что мы называем “миром”, для осознания, объяснения и овладения им. Мы стремимся сделать ячейки сетей все более мелкими».
Истина вначале — предвосхищение, а затем все большее очищение от ошибок и заблуждений. Впрочем, выход за пределы частностей труден или невозможен. Бытие в целом не может быть познано в строгом смысле слова. К нему вполне приложима идея кантовской «вещи самой по себе».
Истина одновременно разумна и экзистенциальна. Экзистенция связана с разумом: экзистенция проясняется интеллектом, а интеллект обретает содержательность в экзистенции. Мышление, по Ясперсу, суть парение, движение. Парение предохраняет мысль от окостенения и человека — от погребения в системе. В состоянии парения человек остается хозяином своих мыслей, открытых к трансценденции и познанию собственной безусловности в мире. Состояние парения позволяет охватить мир, природу, историю, царство возможностей, не закрепляясь окончательно в конечной истине. История культуры — наглядное свидетельство необходимости отвержения догматических ответов и решений, относящихся не только к экзистенции или трансценденции, но и к знанию. Рост знания — это не движение к абсолюту, а все большее прояснение, очищение, отвечающее ясперовскому парению.
Истина — всегда творчество, новизна, неповторимость, особое состояние открытости «взора души». Лишь «творчество из ничего» доставляет искателю небывалое, неповторимое, необыкновенное. Истина неотрывна от экстаза, чуда, тайны, волшебства…
Наряду с истинами разума существуют «живые» истины существования, которым в полной мере свойственны свобода выбора и персональность. Великие метафизические системы — не пустословие, как утверждают позитивисты, но несут в себе таинство сопричастности Гения и Вечности. Абсолютность и безусловность делают истину вырожденной, убогой; персональность, выстраданность, ответственность превращают истину в подлинную ценность.
Мы стремимся к простоте, общедоступности и убедительности истины, но истина загадочна, таинственна и парадоксальна как и фундаментальные свойства бытия.
Истина сердца выше истины знания — не только потому, что вторая не является для существования безусловно хорошей, но, главным образом, потому, что первая суть отраженная самость.
Карл Ясперс считал, что истина, которая свойственна бытию и которая может быть захвачена жизнью, является становящейся истиной. Становящаяся истина должна работать; если она не работает, ее вовсе не существует. Истина активна как воля к действию. Воля — условие истины, вера и стимул — опоры.
А что есть истина в науке о словах? Для лингвистической философии важно не то, что есть истина, а то, как она высказывается, правильность высказывания. Между миром и человеком всегда лежит труднопреодолимое препятствие в виде языка.
Истина — истинный смысл предложения, которым мы оперируем. Истина семантична. Определить — значит ограничить. Скрупулезное продумывание предложения все-таки лучше, чем декларация, дидактика или авторитет.
Согласно теореме Тарского само понятие истинности логически невыразимо. Парис и Харрингтон показали, что между выводимостью формул и истинностью пролегает бездна. Теоремы не столько доказывают, сколько постигают, черпают из актуальной бесконечности, так что сам рационализм оказывается антинаучным.
Прагматизм сделал истину зависящий от человека. В этом очеловечивании истины — не космическая непочтительность, переоценка собственного могущества или утрата скромности, но увеличение персональной ответственности, выражение самости познания. В познании следует увериться и строго следовать убеждению, упорно пренебрегая всем, что может его поколебать. Не следует тратить силы на споры — надлежит держаться за свое, не колеблясь. Таков кратчайший путь к успеху.
Бертран Рассел полагал, что подконтрольная человеку истина чревата отравлением — властью, господством над природой, глобальной катастрофой. Истину непозволительно черпать из сферы желаний или связывать с ценностями. Философия ценности вообще находится вне сферы истинного и ложного. Рассел перевернул концепцию Дьюи: об истине следует судить не по ее следствиям, а по ее причинам. Истина не столько зависит от будущего, сколько вытекает из прошлого. Истинно то, на что уже нельзя повлиять.
И все же рационализму Рассела я предпочитаю плюрализм Сантаяны: сумму всех истинных высказываний плюс художественность и мифологичность.
Прагматическая истина Дьюи, Пирса и Джемса не является самоцелью — она средство достижения цели. Поэтому важны ее становление и ее полезность. Ценность и значение истины — это процесс ее подтверждения. Истина — работающая идея, имеющая практические последствия. Истина плодотворна. Истина доверительна. Отсюда — «кредитная система истин».
«Мы торгуем друг с другом своими истинами. Но вся эта надстройка покоится на фундаменте проверенных кем-нибудь конкретно убеждений».
Мир — открытый мультиверсум, совокупность огромного количества событий и явлений, непрерывно допускающих возникновение новых и новых.
Когда нет свободы, истина неизбежно вступает в конфликт с самой собой. Нет такой правды, которая не оборачивалась бы своей противоположностью в результате длительного употребления. Ортодоксальные жрецы истины, находясь в плену мнения, рано или поздно становятся ретроградами. Впервые это осознал Сократ, потребовавший от учеников сжечь записи своих бесед, дабы не пополнить историю мысли догмами, от которых она коснеет.
Истина — это терпимость. К ней способен прийти лишь тот, кто постоянно помнит о существовании иных сторон творимого им мира. Истину нельзя утвердить огнем и мечом. Конечно, можно сжечь еретика, но ни костер, ни видимость единомыслия, ни «торжество идеи» не остановят еретическую мысль.
Сегодня, после краха коммунизма, мы воочию убеждаемся в том, что никаким террором невозможно остановить жизнь.
Чем больше степеней свободы, тем полнее истина. Догматическая истина ниже плюралистической, логическая — ниже жизненной, математическая — поэтической или музыкальной, массовая — экзистенциальной, открывающейся в результате свободного выбора.
Не существует истины без фантазии, дерзания, взлета духа. Чистая, абсолютная истина извращает дух, делает пресной жизнь. Ничто нельзя превратить в абсолют, истину — прежде всего.
Истина вероятностна. Любое утверждение может быть верно с некоторой степенью вероятности.
Согласно «Евангелию Истины», истина психологична. Тертуллиан и гностики, понимали «Свидетельства души» почти так же, как затем Зигмунд Фрейд или Карл Густав Юнг — как изначальную человечность, стоящую выше рассудочности.
Истина мифологична. Истина фантастична. Истина иррациональна. Когда мы кичимся логичностью, однозначностью, последовательностью, рассудочностью, мы кичимся глупостью, глупостью, глупостью.
Парадокс истины в том, что истина имманентно парадоксальна.
Истина телеологична, цель — непременное условие поиска. Когда мы говорим о практике как критерии истины, мы вслед за Пирсом и Шиллером ищем соответствия ее последствий нашим намерениям. Истина — удовлетворение намерения, ценное средство к достижению драгоценной цели.
Истина исторична: придет время, и наши нынешние идеи станут археологической пылью. Единственное утешение: хотя грядущие исследования приведут к обновлению сегодняшних истин, то, что мы своими ошибками помогли становлению новых истин, вознаградит за наши труды.
Хотя реальный мир не зависит от нашего сознания, тот вид, который ему это сознание придает, и есть этот мир в каждый момент истории. В этом смысле идея о мире заслоняет мир.
Карл Поппер надеялся, что если ни одно общее предложение нельзя строго обосновать частными предложениями, то можно хотя бы двигаться к истине путем выявления и отсечения ложных предложений. Лакатос обнаружил, что даже ложность наших утверждений мы не можем установить с достоверностью. Так что снова-таки остается одно — многообразие. Истина недоказуема, потому что многообразна.
Проблема достоверности знания, выраженная знаменитыми вопросами Канта и Витгенштейна: Что я могу знать? Что знает, может знать человек? Что значит «знать»? Что можно знать достоверно? В какого рода положениях невозможно усомниться? Откуда у людей берутся бесспорные, не вызывающие сомнений положения? Где проходит граница между уверенностью и сомнением? Где пролегает граница между знанием, с одной стороны, и верованием, мнением, полаганием, с другой?, — волновала философов во все времена. Беркли, а не Канту, Витгенштейну или философам Оксфордской школы принадлежит мысль о том, что значительная часть знаний так запутана и затемнена злоупотреблениями слов, что может возникнуть сомнение, не служит ли речь более препятствием, чем инструментом знания.
Главная идея Джона Беркли, может быть, не сформулированная им с необходимой ясностью, — это: между материей вне нас и духом в нас пролегает непреодолимая пропасть. Дух не способен выйти за свои пределы, гарантировать истинность того, что лежит вне его. Можно обладать сознанием лишь того, что происходит в моем собственном сознании — остальное домысливается. Поскольку ощущение материи заключено в нашем сознании, абсолютные доказательства за и против материи невозможны.
Свидетельствует Иммануил Кант: «Нельзя не признать скандалом для философии и общечеловеческого разума необходимость принимать существование вещей вне нас лишь на веру и невозможность противопоставить какое бы то ни было удовлетворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь вздумал подвергнуть его сомнению».
Крах классической науки и идеалов эпохи Просвещения привел философию в замешательство: с новой физикой и математикой в философию вернулась вечная проблема достоверности знания и критериев различения достоверного знания от блужданий в «лабиринте языка» (Л. Витгенштейн). Новые ответы заполнили весь возможный спектр мнений от истины Фридриха Ницше (что — самая глубокая ложь) до философии истины как процесса и виртуозных языковых построений аналитической (лингвистической) философии.
Свидетельствует Мишель Фуко: «Ницше говорил об истине, что это — самая глубокая ложь. Кангилем, одновременно и далекий, и близкий Ницше, сказал бы, вероятно, иначе: что в огромном календаре жизни истина — это только самая последняя ошибка».
Самое большое заблуждение — правда и только правда, самая большая опасность — глашатаи единственной истины. Там, где появляется абсолютная правда и не знающие сомнений пророки, там льется кровь и начинается распря.
Коперник убрал человека из центра вселенной, Дарвин лишил человека богоизбранности, Фрейд лишил человека права быть хозяином собственного сознания. Пора понять, что нет центра в мироздании и нет истины, лежащей посередине. Истина рассредоточена, разные истины равноценны, у каждого своя правда. Нет ничего цельного в нашем мире, все в нем мозаично, считал Бальзак. Причем различные системы ценностей мира находятся в непрекращающейся борьбе друг с другом.
Марк Твен считал, что правда — величайшая драгоценность, нужно ее экономить. Мах сформулировал правило экономии: из всех возможных интерпретаций наука принимает наипростейшую. Но ведь почти все законы природы, найденные в древности, оказались неверными. С другой стороны, римляне возводили гигантские, до сих пор приводящие в изумление акведуки и машины, не зная основ механики.
Истина науки — формула, механизм, закон, частный случай. Это — простейшая часть истины, истина разъятости, а не цельности. Истина шире закона природы. Закон — это скорее правило действия, наподобие правил игры. Наука дает нам истины, ограниченные областью практических действий, философия и религия — мировоззрение и смысл жизни.
Неизбежная односторонность всякой истины делает неизбежной необходимость плюрализма.
Плюрализм истины не означает равной истинности разных высказываний. Во-первых, существует иерархия истинности. Во-вторых, в пределах данной парадигмы данный аспект реальности, рассматриваемый компетентно с разных позиций, взаимно дополнителен с другим аспектом, то есть разные мнения экспертов в конечном итоге могут совпадать друг с другом или друг друга дополнять. В пределах единого мировоззрения существует синкретичная истина, причем каждый волен верить в истинность какого-то одного ее аспекта. Истина не релятивна, она многоаспектна, многослойна, полицентрична, фрагментарна, мозаична, перспективна. В-третьих, по мнению Фуко, множество истин глубоко и внутренне связано. Простота и ясность — лишь первый шаг к глубине. Есть истина тривиальная или очевидная, и есть глубокая, противоположная которой тоже глубокая.
Дело не в том, что никогда не бывает слишком много дорог к истине, но в том, что вовсе не обязательно, чтобы они сходились в одну точку.
Истина не противоречива — она многообразна. Эдгар Кине в письме, написанном сто лет тому назад, пророчествовал: «философские формулы золотят гнусности». Да, однозначность логична, диалектична, рациональна. Но логика истины — это логика не знаменитого Гегеля, а гораздо менее известного Бутру — логика индивидуального, случайного, различного, динамического, а не раз и навсегда заданного, к тому же находящегося в вечной борьбе. Истина — сосуществование, а не взаимоисключение.
Свидетельствует Карел Чапек: «Представьте себе, что нашему человечеству явится сама Абсолютная Правда, сам Бог; уже не говоря о том, что те или другие люди начнут на нем наживаться и спекулировать им, не говоря о том, что он подорвет основы нашего общественного строя, покоящегося на совершенно безбожных принципах, человечество неизбежно превратит Абсолютную Правду в торжество полуправд, в узкие, близорукие, сектантские лозунги, в соответствии с интересами национальными и групповыми. Сразу появился бы бог портных и бог сапожников, правда европейцев и правда монголов, и сразу же во имя Бога, Правды, Расы человек пойдет на человека».
Как говорил Понтий Пилат, каждый открыватель новой правды страждет запретить все остальные. Отсюда — самооправдание самого Пилата: не распни он проповедника из Назарета, ученики последнего в свое время будут распинать других во имя его правды. Вот вам еще пример двух правд: Пилата и Христа.
Единство пугает меня — как бездны пугали Паскаля. Тоталитарность страшна во всех своих проявлениях, включая интеллектуальное. Мышление не следует отделять от видения, откровения, интуитивного схватывания, прозрения. История науки — история прозрений. Но стоит ли объявлять их взаимоисключительными?
Стремление к единой и абсолютной истине разрушительно для познания. Единство и единодушие годятся для тирании, но не для развития мысли. Одна истина на всех — это и есть суть фанатизма и Прекрасного Нового Мира: «По сотне повторений три раза в неделю в течение четырех лет. 62400 повторений — и готова истина».
Новое плюралистическое и парадигмальное мышление должно сменить догматическое не только в обыденной жизни, но и в познании природы. Рационализация не только обедняет мир, но умерщвляет жизнь, которая всегда шире «да» или «нет». Уильям Блейк не случайно противопоставлял рационализму чистоту детского восприятия природы и людей.
Рационализация превращает познание в абстракцию, доступную счислению, но делает его неподвижным и неизменным. Лишь созерцание, откровение, интуиция одушевляют, включают единичное в живое и непосредственное единство. Познание призвано не останавливать время, но сохранять его, оперировать вероятностями, перспективами, альтернативами.
Я уверен, что грядущее познание будет познанием хаоса с его законами и беззаконием, с его упорядоченностью и размытостью, с его причинностью и случайностью, с его рациональностью и трансцендентностью. Мир прост лишь в нулевом приближении. То, что ныне мы видим как строгий порядок, в грядущем обернется невиданным разнообразием.
Можно вечно приближаться к истокам бытия, но «любовь к мудрости» никогда не станет самой мудростью в образе абсолютного знания, как в то верили Гегель и его недальновидные наследники. Гораздо точней и поэтичней о «судьбе философии» сказал Мартин Хайдеггер в «Письме о гуманизме»: «Мысль нисходит к нищете своего предваряющего существа. Мысль собирает язык в простое сказывание. Язык есть язык бытия так же, как облака — облака в небе. Мысль прокладывает своим сказом неприметные борозды в языке. Они еще более неприметны, чем борозды, которые крестьянин шагом проводит по полю».
Такие слова не нуждаются в комментариях, но не могу удержаться: для нас, рожденных в насильственнейшей из цивилизаций, «борозды в языке» еще неприметней кривых и похмельных крестьянских борозд, не говоря уж о свойстве масс-культуры — неприметности «борозд в языке» на фоне холмов на груди идолиц шоу-бизнеса или оборонительных рвов и «защитных полос» на теле многострадальной земли, проведенных шоуменами от политики…
Глубинная, сущностная связь истины и лжи имеет множественные проявления:
— От истины до лжи один шаг;
— Истина — полезная ложь;
— Истина — это та же ложь, но в меньших дозировках;
— Ничто так неправдоподобно, как правда;
— Правда сурова, ложь красива;
— Кто не умеет лгать, тот не знает, что есть истина;
— Правильное и ошибочное понимание одной и той же вещи не исключают друг друга;
— Всякая истина есть лишь новая, но еще не доказанная ошибка;
— Чтобы познать истину, надо выдумать целые мириады неправд.
Слова до того изолгались, витийствовал шекспировский шут, что мне противно доказывать ими правду.
Трудно согласиться, что путь истины единственный, тогда как у лжи он раздвоен. Один афинский оратор похвалялся тем, что, иногда противореча себе, никогда не изменял истине. Настолько, насколько первое естественно, второе — опасно. Достоевский писал: недостаточно верность убеждениям именовать нравственностью, надо беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?
Достоевский — Кавелину: «Сожигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с внутренними убеждениями. Это лишь честность (русский язык богат), но не нравственность. Вы говорите, что нравственно лишь поступать по убеждению. Но откудова же вы это вывели? Я вам прямо не поверю и скажу напротив, что безнравственно поступать по своим убеждениям. И вы, конечно, уже ничем меня не опровергнете».
Достоевский оказался прав и в другом: чтобы сделать истину правдоподобной, нужно непременно подмешать к ней лжи. Вся судьба истины в тоталитарную эпоху — это такая смесь идеалов и шкурничества, красивых фраз и мистификаций. В «Размышлении о насилии» Жорж Сорель писал: массе не нужны истины — ей нужны мифические фикции, химеры, призванные подобно боевому кличу, развязывать и активизировать энергию.
Не по этой ли причине опровергать правду всегда оказывается легче, чем опровергать ложь?
Человек не просто поддается обману, но часто сам стремится быть опутанным тенетами лжи.
Американский психолог, автор бестселлера «Психология лжи» и Бор Стенвик, автор книги «Все мы врем» считают, что обман, фальшь, камуфляж, выдумка, блеф, ложь, фейки, симулякры, искусные уловки — движущие силы эволюции. Люди склонны дурачить не только других, но и самих себя, и это неотъемлемая часть человеческой натуры. Социум тоже во многом выстроен на выдумках. И защитить себя от лжи друг друга, люди создали изобрести множество институтов — нравственность, религию, закон, систему правосудия, критические медиа.
В России сейчас много говорят об «искажении истории». Причем эта концепция касается не только Великой Отечественной войны. Хуже того, историческая правда часто приравнивается к преступлению, и уж точно — к отсутствию патриотизма, отрицанию подвига российского народа.
Правда опасна для власти, она разоблачает ее глупость, ничтожность и неадекватность.
Хотя правда — лучшее средство для промывки мозгов, пропаганда ею никогда не пользуется.
Для зомбированных манкуртов правда звучит как обида. Йеху, ненавидящие правду, ненавидят также и людей, имеющих смелость высказывать ее.
Правда по больше части проста. А вот пропагандистская ложь становится изощренной, многогранной, многоэшалонированной, виртуозной.
Для того чтобы не стать жертвой лжи, необходимы обширные знания, чутье, наблюдательность, аналитичность, большие коммуникационные навыки, а понимание характеров людей. Различение правды и лжи – один из ключевых моментов развития человеческого интеллекта.
Почему власть так часто врет? По многим причинам: из страха, глупости, недоверия, желания приукрасить свои заслуги, боязни показать свои слабости.
Ложь всегда сноровистее правды. Но никогда и никому не удалось превзойти бесовщину грядущего, ставшего настоящим хама. Он лжет повсеместно, виртуозно и вдохновенно. Лжет, когда выгодно и когда безразлично, лжет, когда верит и когда анафемствует, лжет из корысти и честолюбия, из подобострастия и чванства, лжет просто так, по инерции, и по плану, гласно и негласно, открыто и приватно, лжет столь естественно и последовательно, что глубоко проникается мыслью, будто ложь — единственная и безраздельная правда, истина в последней инстанции.
Вообще же правда — удел немногих, заблуждение же и ложь обычны и повсеместны.
Г. К. Лихтенберг считал, что самая опасная ложь — слегка извращенная истина. Увы, мудрец не подозревал, до какой степени можно извратить правду, дабы выдать ее за истину.
Ложь паразитирует на слабостях и невежестве людей, и поэтому так часто довлеет над правдой. Убежденность потому и опасна, что легкодоступна и не требует усилий. А вот правда для убежденных часто выглядит как кощунство.
Истина бывает настолько проста, что в нее не верят, ложь же привлекательна, как ветреница.
Правду всегда трудно сказать, ложь всегда легко слушать.
Отличие лжи от истины в том, в частности, что ложь может быть тотальной. А истина — не может.
Ложь тем опаснее, чем изощреннее.
Стремление укрыться, отгородиться от правды — это признак недостатка ума.
Людей слишком легко дурачить, гораздо легче, чем учить правде.
В нас входят истины святые
Одной случайною строкой.
Но льются в головы пустые
Помои слов густой рекой.