Мотивирующие стихи, стихи для поднятия духа, позитивные стихи
Разделы категории «Стихи»
Голосовые поздравления
Стихи: Без тебя я как лютик в пустыне!Любовь и дружба Признания в любви Забавные признания День святого Валентина День святого Валентина В стихах Шуточные поздравления
Готов тебя восславить я в стихахЛюбовь и дружба Забавные признания День святого Валентина День святого Валентина В стихах Шуточные поздравления
Учила бабушка меня:
«Нет, не течёт вода под камень,
А в печке не зажжешь огня,
Коль не заполнена дровами.
А если сладко хочешь спать,
Не уповай на Божью милость,
Соломку надо подстилать,
Да и следить, чтобы не сбилась.
У Бога много не проси,
Но верь, что край придет — поможет.
Гнев неразумный погаси,
И на судьбу не злись, негоже.
Не жди, что кто-то принесёт,
Поди, возьми, ведь ноги держат.
А коль беда — то кто спасёт?
Сама хоть что-то сделай прежде.
Пусть боязно, пусть не с руки,
Другие могут — ты пытайся.
Глаза у страха велики —
Но всё получится — старайся.
А за обиды не держись —
Прощай их… Если бы я знала…»
Учила бабушка, а жизнь
Её науку подтверждала.
Как часто в жизни нас берутся осуждать,
Как часто попусту нам лезут в душу
Как редко будут бескорыстно помогать,
Как редко нас и в правду будут слышать.
Как часто нам захочется упасть,
Самим упасть! И не сопротивляться
И может даже вовсе не дышать.
А может встать.. и снова попытаться?!
Как часто жизнь нас не стесняясь бьет в лицо,
Как часто люди невзначай ударят в спину.
Ты главное не бойся ничего!
И добрым будь! Хотя б на половину.
И в жизни встретишь разных ты людей!
И разные они с тобой сыграют роли.
Ты только верить не переставай! Не смей!
Ведь на войне готовятся к победе. А не к боли!
Запомни раз и навсегда,
Что жизнь одна-она твоя!
Не надо слушать никого,
Они не знают ничего.
Твоих эмоций и страданий,
Твоих обид,любви,прощаний.
Не знают,что в душе,на сердце,
Не знают,чем тебе согреться.
Кто нужен,дорог,кто любим,
Кто до безумия тебе необходим.
Не знают снов твоих,
Не видят боли.
И никогда не быть им в твоей роли.
Ведь жизнь одна,она твоя,
Ты делать всё сама должна.
Решать,брать,видеть, говорить,
Звонить,кричать,страдать и ждать.
И ненавидеть,и скучать,
И крепко за руку держать.
Смотреть в глаза и обнимать,
Смеяться,плакать и мечтать.
Не побояться полюбить.
Тогда поймёшь,
Что значит ЖИТЬ.
© Copyright: Татьяна Никалайчик, 2013. Свидетельство о публикации №113080610163
Не говорите НЕТ, когда тоска стучится
Когда на сердце рана… пустота…
Пусть даже время так неумолимо мчится
Начните сказку с чистого листа…
Не говорите НЕТ, когда в борьбе за чувства
Вы потеряли сердце… навсегда…
Когда мечтам и мыслям мало места,
Не говорите НЕТ! Скажите жизни ДА!
Скажите ДА, чтоб сердце вновь забилось!
Чтоб каждой клеточкой почувствовать мечту…
Чтоб счастье бесконечно длилось…
Скажите ДА, чтобы зажечь звезду!
Не говорите НЕТ… подумайте о Чуде,
Как в самом ярком и прекрасном сне…
И даже если сил уже не будет…
Не говорите НЕТ … скажите ДА… мечте…
Так радостно в душе мерч
История одного посвящения
Дорогому другу Е. А. И. – запоздалый свадебный подарок М.Ц.
1. Уничтожение ценностей
Уезжала моя приятельница в дальний путь, замуж за море. Целые дни и вечера рвали с ней и жгли, днем рвали, вечером жгли, тонны писем и рукописей. Беловики писем. Черновики рукописей. “Это беречь?” – “Нет, жечь”. – “Это жечь?” – “Нет, беречь”. “Жечь”, естественно, принадлежало ей, “беречь” – мне, – ведь уезжала она. Когда самой не жглось, давала мне. Тогда защитник становился исполнителем приговора.
Небо – черный свод камина, птички – черные лохмы истлевшей бумаги. Адовы птички. Небосвод, в аду, огнесвод.
Трещит очередной комок довоенной, что то же – навечной: и огонь не берет! – прохладной, как холст, скрипучей, как шелк, бумаги в кулаке, сначала в кулаке, потом в огне, еще выше растет, еще ниже оседает над и под каминной решеткой лохматая гора пепла.
– А какая разница: пепел и зола? Что чище? Что (сравнительная степень) последнее?
– Пепел, конечно, – золой еще удобряют.
– Так из этого, видите, черное? и видите, серое? что – пепел? и что – зола?
В горсти, черным по белому пустого бланка, – “Министерство иностранных дел”.
– Мы с вами сейчас министерство не иностранных дел, а – внутренних.
– Не иностранных, а огненных! А еще помните в Москве: огневая сушка Прохоровых?
Рвем. Жжем. Все круче комки, все шибче швырки, диалог усыхает. Беречь? Жечь? Знаю, что мое беречь уже пустая примолвка губ, знаю, что сожгу, жгу, не дождавшись: жечь! Что это я, ее или свое, ее или себя – жгу? И – кто замуж выходит за море? Через красное море сожженного, сжигаемого, – сожженным быть – должного. Тихий океан – что? Canadian Pacific?
– Вы к жениху через огненное море едете!
“Когда ее подруги выходили замуж, она оплакивала их в свадебных песнях” – так я впервые услышала о той, первой, от своего первого взрослого друга, переводчика Гераклита – рекшего: “В начале был огонь”.
Брак – огонь – подруга – песня – было – будет – будет – будет.
Рраз! как по команде, поворот всего тела и даже кресла:
замечтавшись, вовремя не отвела колен. Руки знали свое, ноги – забыли, и вот, ошпаренная огнем, принюхиваюсь, прожгла или нет то, что дороже кожи!
Папки, ящики, корзины, портфели, плакары, полки. Клочья, клочья, клочья, клочья, клочья. Сначала белые, потом черные. Посередке решетки кавказское, с чернью, серебро: зола.
Тело писателя-рукописи. Горят годы работы. Та только письма – чужое остывшее сердце, мы – рукописи, восемнадцатилетний труд своих рук – жжем!
Но – то ли германское воспитание, то ли советское – чего не могу жечь, так это – белой бумаги. Чтобы понять (меня другому), нужно только этому другому себе представить, что эта бумажка – денежный знак. И дарю я белую бумагу так же скрепя сердце, как иные-деньги. Точно не тетрадку дарю, а все в ней написавшееся бы. Точно не пустую тетрадку дарю, а полную – бросаю в огонь! Точно именно от этой тетрадки зависела – никогда уже не имеющая быть – вещь. “Вот деньги, пойди и купи себе, а мою не трогай!” – под этот припев выросла моя дочь и вырастет сын. Впрочем, голод на белую бумагу у меня до-германский и до-советский: все мое детство, до-школьное, до-семилетнее, все мое младенчество – сплошной крик о белой бумаге. Утаенный крик. Больше взгляд, чем крик. Почему не давали? Потому что мать, музыкантша, хотела и меня такой же. Потому что считалось (шесть лет!), что я пишу плохо – “и Пушкин писал вольными размерами, но у нее же никакого размера нет!” (NВ! не предвосхищение ли всей эмигрантской критики?)
Круглый стол. Семейный круг. На синем сервизном блюде воскресные пирожки от Бартельса. По одному на каждого.
Хочу безе и беру эклер. Смущенная яснозрящим взглядом матери, опускаю глаза и совсем проваливаю их, при:
– Куда – туда? – Смеются: мать (торжествующе: не выйдет из меня поэта!), отец (добродушно), репетитор брата, студент-уралец (го-го-го!), смеется на два года старший брат (вслед за репетитором) и на два года младшая сестра (вслед за матерью); не смеется только старшая сестра, семнадцатилетняя институтка Валерия – в пику мачехе (моей матери). А я – я, красная, как пион, оглушенная и ослепленная ударившей и забившейся в висках кровью, сквозь закипающие, еще не проливающиеся слезы – сначала молчу, потом – ору:
(Кстати, приведенный отрывок, явно, отзвук пушкинского:
“Что ты ржешь, мой конь ретивый”, с несомненным – моря и луга – копытным следом ершовского Конька-Горбунка. Что в нем мое? Туда.)
А вот образец безразмерных стихов:
А это – откуда? Смесь раннего Пушкина и фельетона – как сейчас вижу на черном зеркале рояля – газеты “Курьер”.
Из-за таких стихов (мать, кроме всего, ужасалась содержанию, почти неизменно любовному) и не давали (бумаги). Не будет бумаги – не будет писать. Главное же – то, что я потом делала с собой всю жизнь – не давали потому, что очень хотелось. Как колбасы, на которую стоило нам только взглянуть, чтобы заведомо не получить. Права на просьбу в нашем доме не было. Даже на просьбу глаз. Никогда не забуду, впрочем, единственного – потому и не забыла! – небывалого случая просьбы моей четырехлетней сестры – матери, печатными буквами во весь лист рисовальной тетради (рисовать – дозволялось): “Мама! Сухих плодов пожалиста!” – просьбы, безмолвно подсунутой ей под дверь запертого кабинета. Умиленная то ли орфографией, то ли Карамзинским звучанием (сухие плоды), то ли точностью перевода с французского (fruits secs), а скорее всего не умиленная, а потрясенная неслыханностью дерзания, – как-то сробевши – мать – “плоды” – дала. И дала не только просительнице (любимице, Nesthackchen[1]), но всем: нелюбимице – мне и лодырю-брату. Как сейчас помню: сухие груши. По половинке (половинки) на жаждущего (un quart de poire pour la soif[2]).
В Chanel прокомментировали гневные отзывы на «переоцененный» адвент-календарь бренда
Новости красоты
В Chanel впервые отреагировали на недовольство покупателей новым адвент-календарем, выпуск которого был приурочен к столетию аромата Chanel No. 5 и выполнен в форме флакона легендарных духов. Представители бренда сожалеют, что разочаровали клиентов, и пообещали подходить к вопросу внимательнее в будущем.
Chanel
Напомним, что месяц назад бренд Chanel выпустил свой первый бьюти-адвент-календарь к Рождеству. Первоначальная радость поклонников марки, впрочем, быстро сменилась разочарованием. Тикток заполнили видео с распаковкой календаря, на которых пользователи возмущались его бедным наполнением. Цена набора при этом составляла 825 долларов, а среди подарков были стикеры, дешевые брелоки и даже пустой мешочек. Покупатели не скрывали возмущения и называли товар «сильно переоцененным».
И вот Chanel наконец прокомментировал многочисленные гневные отзывы.
Мы сожалеем, что этот календарь, возможно, разочаровал некоторых людей. Эксклюзивное содержание календаря всегда было полностью детализировано на нашем веб-сайте, а также на упаковке продукта,
Адвент-календарь Chanel
Президент fashion-направления Chanel Бруно Павловски также выразил свое сожаление в беседе с изданием WWD.
Эта реакция немного прискорбна, потому что это совсем не то, что мы планировали. Целью бренда Chanel было доставить удовольствие своим покупателям, предлагая такой продукт. В будущем мы, безусловно, будем гораздо осторожнее,
В любом случае цель состоит в том, чтобы продвигать наши продукты, а не вызывать каких-либо споров, а тем более разочарования. Конечно, в следующий раз мы подумаем о другом способе делать такие вещи,
В то же время в официальном заявлении бренда особо отмечается, что лимитированный календарь с эксклюзивным дизайном является «настоящим предметом коллекционирования, ценность которого не может быть оценена только по продуктам, которые он содержит».
Павловски также прокомментировал заявление одной из пользовательниц тиктока, Элис Хармон, что ее заблокировали на официальном аккаунте бренда после публикации негативного отзыва.
Мы никогда никому не блокировали доступ к аккаунту Chanel TikTok, потому что он просто неактивен. Контент там никогда не публиковался, там нет подписчиков и нет подписок. Когда госпожа Хармон посетила нашу страницу, она, естественно, обнаружила обычное сообщение о том, что она не может получить доступ к этой учетной записи, как и все остальные в сети,
Всего в календаре было 27 окошек с сюрпризами. Помимо так не угодивших блогерам сувениров, упомянутых выше, в набор все-таки вошли и некоторые косметические продукты: две красные помады, лак для ногтей, крем для рук объемом 50 мл, а также сами духи Chanel No. 5 объемом 50 мл. Суммарная стоимость этих предметов составляет примерно 268 долларов.
Так радостно в душе мерч
История одного посвящения
Дорогому другу Е. А. И. – запоздалый свадебный подарок М.Ц.
1. Уничтожение ценностей
Уезжала моя приятельница в дальний путь, замуж за море. Целые дни и вечера рвали с ней и жгли, днем рвали, вечером жгли, тонны писем и рукописей. Беловики писем. Черновики рукописей. “Это беречь?” – “Нет, жечь”. – “Это жечь?” – “Нет, беречь”. “Жечь”, естественно, принадлежало ей, “беречь” – мне, – ведь уезжала она. Когда самой не жглось, давала мне. Тогда защитник становился исполнителем приговора.
Небо – черный свод камина, птички – черные лохмы истлевшей бумаги. Адовы птички. Небосвод, в аду, огнесвод.
Трещит очередной комок довоенной, что то же – навечной: и огонь не берет! – прохладной, как холст, скрипучей, как шелк, бумаги в кулаке, сначала в кулаке, потом в огне, еще выше растет, еще ниже оседает над и под каминной решеткой лохматая гора пепла.
– А какая разница: пепел и зола? Что чище? Что (сравнительная степень) последнее?
– Пепел, конечно, – золой еще удобряют.
– Так из этого, видите, черное? и видите, серое? что – пепел? и что – зола?
В горсти, черным по белому пустого бланка, – “Министерство иностранных дел”.
– Мы с вами сейчас министерство не иностранных дел, а – внутренних.
– Не иностранных, а огненных! А еще помните в Москве: огневая сушка Прохоровых?
Рвем. Жжем. Все круче комки, все шибче швырки, диалог усыхает. Беречь? Жечь? Знаю, что мое беречь уже пустая примолвка губ, знаю, что сожгу, жгу, не дождавшись: жечь! Что это я, ее или свое, ее или себя – жгу? И – кто замуж выходит за море? Через красное море сожженного, сжигаемого, – сожженным быть – должного. Тихий океан – что? Canadian Pacific?
– Вы к жениху через огненное море едете!
“Когда ее подруги выходили замуж, она оплакивала их в свадебных песнях” – так я впервые услышала о той, первой, от своего первого взрослого друга, переводчика Гераклита – рекшего: “В начале был огонь”.
Брак – огонь – подруга – песня – было – будет – будет – будет.
Рраз! как по команде, поворот всего тела и даже кресла:
замечтавшись, вовремя не отвела колен. Руки знали свое, ноги – забыли, и вот, ошпаренная огнем, принюхиваюсь, прожгла или нет то, что дороже кожи!
Папки, ящики, корзины, портфели, плакары, полки. Клочья, клочья, клочья, клочья, клочья. Сначала белые, потом черные. Посередке решетки кавказское, с чернью, серебро: зола.
Тело писателя-рукописи. Горят годы работы. Та только письма – чужое остывшее сердце, мы – рукописи, восемнадцатилетний труд своих рук – жжем!
Но – то ли германское воспитание, то ли советское – чего не могу жечь, так это – белой бумаги. Чтобы понять (меня другому), нужно только этому другому себе представить, что эта бумажка – денежный знак. И дарю я белую бумагу так же скрепя сердце, как иные-деньги. Точно не тетрадку дарю, а все в ней написавшееся бы. Точно не пустую тетрадку дарю, а полную – бросаю в огонь! Точно именно от этой тетрадки зависела – никогда уже не имеющая быть – вещь. “Вот деньги, пойди и купи себе, а мою не трогай!” – под этот припев выросла моя дочь и вырастет сын. Впрочем, голод на белую бумагу у меня до-германский и до-советский: все мое детство, до-школьное, до-семилетнее, все мое младенчество – сплошной крик о белой бумаге. Утаенный крик. Больше взгляд, чем крик. Почему не давали? Потому что мать, музыкантша, хотела и меня такой же. Потому что считалось (шесть лет!), что я пишу плохо – “и Пушкин писал вольными размерами, но у нее же никакого размера нет!” (NВ! не предвосхищение ли всей эмигрантской критики?)
Круглый стол. Семейный круг. На синем сервизном блюде воскресные пирожки от Бартельса. По одному на каждого.
Хочу безе и беру эклер. Смущенная яснозрящим взглядом матери, опускаю глаза и совсем проваливаю их, при:
– Куда – туда? – Смеются: мать (торжествующе: не выйдет из меня поэта!), отец (добродушно), репетитор брата, студент-уралец (го-го-го!), смеется на два года старший брат (вслед за репетитором) и на два года младшая сестра (вслед за матерью); не смеется только старшая сестра, семнадцатилетняя институтка Валерия – в пику мачехе (моей матери). А я – я, красная, как пион, оглушенная и ослепленная ударившей и забившейся в висках кровью, сквозь закипающие, еще не проливающиеся слезы – сначала молчу, потом – ору:
(Кстати, приведенный отрывок, явно, отзвук пушкинского:
“Что ты ржешь, мой конь ретивый”, с несомненным – моря и луга – копытным следом ершовского Конька-Горбунка. Что в нем мое? Туда.)
А вот образец безразмерных стихов:
А это – откуда? Смесь раннего Пушкина и фельетона – как сейчас вижу на черном зеркале рояля – газеты “Курьер”.
Из-за таких стихов (мать, кроме всего, ужасалась содержанию, почти неизменно любовному) и не давали (бумаги). Не будет бумаги – не будет писать. Главное же – то, что я потом делала с собой всю жизнь – не давали потому, что очень хотелось. Как колбасы, на которую стоило нам только взглянуть, чтобы заведомо не получить. Права на просьбу в нашем доме не было. Даже на просьбу глаз. Никогда не забуду, впрочем, единственного – потому и не забыла! – небывалого случая просьбы моей четырехлетней сестры – матери, печатными буквами во весь лист рисовальной тетради (рисовать – дозволялось): “Мама! Сухих плодов пожалиста!” – просьбы, безмолвно подсунутой ей под дверь запертого кабинета. Умиленная то ли орфографией, то ли Карамзинским звучанием (сухие плоды), то ли точностью перевода с французского (fruits secs), а скорее всего не умиленная, а потрясенная неслыханностью дерзания, – как-то сробевши – мать – “плоды” – дала. И дала не только просительнице (любимице, Nesthackchen[1]), но всем: нелюбимице – мне и лодырю-брату. Как сейчас помню: сухие груши. По половинке (половинки) на жаждущего (un quart de poire pour la soif[2]).
Волошин Максимилиан Александрович
«Макс мифу принадлежал душой и телом куда больше, чем стихами. Макс сам был миф»
Марина Цветаева.
И где же ещё, как не в Коктебеле, под притихшим до поры вулканом Карадага, местом удивительной силы, мог найти приют такой мощный поэт, художник, творец?
Марина Цветаева: «Пишу и вижу: голова Зевеса на могучих плечах, а на дремучих, невероятного завива кудрях, узенький полынный веночек. белый парусиновый балахон. »
«. Глаза точь-в-точь как у Врубелевского Пана: две светящиеся точки. »
«. Могу сказать, что он стихи любил совершенно так, как и я, то есть как если бы сам их никогда не писал, всей силой безнадежной любви к недоступной силе. «
Марина Цветаева была совершенно очарована Поэзией Волошина; он ей отвечал тем же:
Под серым бременем небесного покрова
Пить всеми ранами потоки тёмных вод.
Быть вспаханной землёй. И долго ждать, что вот
В меня сойдёт, во мне распнётся Слово.
Быть Матерью-Землёй. Внимать, как ночью рожь
Шуршит про таинства возврата и возмездья,
И видеть над собой алмазных рун чертёж:
По небу чёрному плывущие созвездья.
Скончался Максимилиан Волошин 8 ноября 1932г. в Коктебеле, где и погребён. Было ему всего лишь 55 лет.
Как в раковине малой — Океана
Великое дыхание гудит,
Как плоть ее мерцает и горит
Отливами и серебром тумана,
А выгибы ее повторены
В движении и завитке волны, —
Так вся душа моя в твоих заливах,
О, Киммерии темная страна,
Заключена и преображена.
С тех пор как отроком у молчаливых
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я — душа моя разъялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов,
Огнь древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой, —
И сих холмов однообразный строй,
И напряженный пафос Карадага,
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху — разбег, а мысли — меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поет в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой.
6 июня 1918
Из цикла «Алтари в пустыне»
В напрасных поисках за ней
Я исследил земные тропы
От Гималайских ступеней
До древних пристаней Европы.
Она — забытый сон веков,
В ней несвершённые надежды.
Я шорох знал её шагов
И шелест чувствовал одежды.
Тревожа древний сон могил,
Я поднимал киркою плиты…
Её искал, её любил
В чертах Микенской Афродиты.
Пред нею падал я во прах,
Целуя пламенные ризы
Царевны Солнца — Таиах
И покрывало Моны-Лизы.
Под гул молитв и дальний звон
Склонялся в сладостном бессильи
Пред ликом восковых мадонн
На знойных улицах Севильи.
И я читал её судьбу
В улыбке внутренней зачатья,
В улыбке девушек в гробу,
В улыбке женщин в миг объятья.
Порой в чертах случайных лиц
Её улыбки пламя тлело,
И кто-то звал со дна темниц,
Из бездны призрачного тела.
Но, неизменна и не та,
Она сквозит за тканью зыбкой,
И тихо светятся уста
Неотвратимою улыбкой.
«Раскрыв ладонь, плечо склонила…»
Раскрыв ладонь, плечо склонила…
Я не видал еще лица,
Но я уж знал, какая сила
В чертах Венерина кольца…
И раздвоенье линий воли
Сказало мне, что ты, как я,
Что мы в кольце одной неволи
В двойном потоке бытия.
И если суждены нам встречи…
(Быть может, топоты погонь),
Я полюблю не взгляд, не речи,
А только бледную ладонь.