Набоков. «Лолита»
Мне было очень трудно читать. Буквально через две страницы хочется сказать: «Владимир Владимирович, я уже понял, что вы очень умный, давайте теперь понятно». Чуть ли не на каждой странице найдется слово, за которым нужно лезть в словарь. Причем не факт, что оно там найдется. Набоков пишет на своем «ингрусском», смешивая слова из обоих языков и используя транслитерацию.
Текст переполнен длинными предложениями с внушительным количество деепричастных оборотов и вставных конструкций. Бесконечные вкрапления английских, французских, немецких фраз вперемешку с терминами на латыни. Так автор заставляет читателя пробираться через дебри текста. Но в финале ты благодарен за то, что тебя заставили проделать этот путь.
Я поражен. Набоков — мастер слова. И, наверное, это первая книга с такой быстрой отдачей, из того немного, что я успел пока прочитать.
Если отказаться от тезиса Ницше «искусство нам дано, чтобы не умереть от истины» и принять, что искусство дано для того, чтобы становиться лучше, то вывод напрашивается следующий: произведение тем значительнее, чем лучше оно нас делает. Уже во время чтения «Лолиты» я ощущал, какими стройными становятся мысли и как улучшается моя речь.
Что касается сюжета романа, то все не так страшно, как пугали. Разумеется, желание Гумберта «вывернуть мою Лолиту наизнанку и приложить жадные губы к молодой маточке» несколько сбивает с толку, но в целом о похождениях нифетки и взрослых мужчин я начитался в «Камере-обскуре».
О чем «Лолита»?
Роман написан с большим знанием и пониманием, хотя не было интервью, в котором Владимир Владимирович не повторял бы, что самой трудной задачей для неего было представить внутренний мир извращенца. Однако за эту задачу он брался не раз: в стихотворении «Лилит», в «Камере-обскуре», в «Bend Sinister».
Проблема «Лолиты» шире проблемы педофилии. Есть книги, которые остаются в своих обложках, а есть книги, которые перетекают за них. «Лолита» не́ остается в своей обложке, «Лолита оставляет в нас» тревожащее, будоражащее чувство. Для читателя скорее книга мучительная, и автору она не так легко давалась.
Мучительность эта происходит от двух вещей. Первая, достаточно очевидная, мы поучаствовали в грехе. Мы его разделили, поскольку вожделение Гумберта к Лолите описано с такой изумительной силой, что мы не можем ее не возжелать.
Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей,
я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей?
Это, кстати, пародия на Пастернака, которого Набоков не признавал.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Второй момент — страшное несоответствие художественных средств и моральной задачи, которую он в этом романе видит. Конечно, Набоков никого ничему не учит.
Так пошлиною нравственности ты
Обложено в нас, чувство красоты!
The moral sense in mortals is the duty
We have to pay on mortal sense of beauty.
В русском языке опущен выжный эпитет mortal — смертная красота. Красота бренная и обреченная. Пошлиная нравственность — вещь, от которой никуда не денешься. Неуплата этого налога чревата полной литературной катастрофой. Тем не менее сложно смириться с тем, что моральный посыл Лолиты настолько очевиден: худо любить маленьких девочек.
Вместе с нами Набоков спускается в преисподнюю. Вторая часть «Лолиты» — это полноценный ад. Но мы не можем отделаться от чувства, что результат с которым мы из этого вышли как-то подозрительно ничтожен для этого автора. В конце концов мы и без него это знали, что похоть — это плохо, что ломать жизнь маленьким девочкам — отвратительно.
Обезьяна в клетке
Ключ к «Лолите» нам дан Набоковым в послесловии. Первая вибрация замысла прошлась по нему, когда он, страдая от излюбленной межреберной невралгии, в конце 30-х годов рассеянно читал какой-то из журналов и прочел там о страшном эксперименте: обезьяну заставили рисовать и нарисовала она решетку клетки. В примечаниях сказано, что, скорее всего, эта история с Набоковым — мистификация.
Какое отношение этот страшный эксперимент с его страшным результатом имеет к Лолите? Самое непосредственное: он задает тон повествования. Эта книга не самая страшная и не самая напряженная книга двадцатого века. Но «Лолита» — самая грустная книга, по той слезной, детской, непреодолимой грусти, которая возникает на последних ее страницах.
Когда Гумберт мельком в ванной увидел отражение Лолиты, с раскрытыми глазами, с беспомощно раскрытым ртом, с выражением такой страшной беспомощности и потерянности на лице, что он готов был пасть к ее ногам. Но, разумеется, как всегда этого не сделал, потому что в следующую секунду она бы его оттолкнула. Это понимание, эта нота животного, которое помещено в клетку и рисует только клетку, и есть лейтмотив, звон путеводной ноты, в котором и содержится зерно «Лолиты».
Инвариант Набокова
«Лолита» теснейшим образом связана с темой тюрьмы. Реализуется эта тема уже начиная с «Камеры-обскуры», где привязанность Кречмара к Магде Петерс уже есть род неволи. Но особенно наглядно показано это в двух следующих появления нимфеток: в Цинциннате в «Приглашении на казнь» и в странных отношениях Круга с Мариэттой в «Bend Sinister».
Набоковский инвариант заключается в прелестной нимфетке, изводящей героя из тюрьмы. Что же это за тюрьма? Гумберт говорит, что с Лолитой он испытывает чувство божественной свободы, чувства, что все ему можно. В клетке, в тюрьме своей похоти, своего желания, своего извращения он прожил все тридцать почти лет между Анабеллой и Лолитой.
В «Лолите» освобождение совершается, пусть и ужасной ценой.
Набокову не нравится сравнение с Достоевским, хотя когда у Достоевского имеет место педофилическая тема (в последнем сне Свидригайлова и реальной жизни Ставрыгина), герой надеется спастись с помощью ребенка. Ребенок — это не попытка удовлетворить изощренную похоть. Нет, это попытка выхода из тюрьмы собственного я.
Безрезультатные попытки анализа
Всем критикам хочется показать, что они не хотят Лолиту, и рассматривают книгу как метафору. Но именно попытки вчитать в роман аллеорию и зачеркнуть в нем его романтическую часть раздражают читателя сильнее всего. Конечно, Набокова интересует Лолита, конечно, Набокова волнуют нимфетки.
«Лолита» — роман американской цивиллизации с Европой. Это Европа совращает Америку, это Америка совращает Европу. Набоков пытается обобщить свой американски опыт, это он мстит Америке, это он льстит Америке. Идей у критиков масса!
Набоковские каламбуры почти всегда неудачны. Но одинокие люди всегда играют словами, им больше ничего не остается. Еще такое встречается у лагерников, которые слагают стихи без возможности их записать (Грунин, Солженицын). Это способ развлечь себя, но к смыслу книги это не имет никакого отношения.
Набокову вечно приписывается какое-то страстное умничание, какое-то желание доказать читателю, что он ужасно умен, читал и то и это. Набокову не надо было ничего доказывать, он был русский аристократ, с младенчества выросший в убеждении, что он лучше всех. Это очень хорошо видно на его детских фотографиях. Самомнение этого человека, возможно, компенсирующее его робость, его нежность, его комплексы, действительно было чудовищным.
«Лолита» — роман о том, чем является истинная любовь по Набокову.
Любовь по Набокову
Та страсть, которая не греховна, для Набокова не существует. Нет и не может быть любви, которая не была бы отягощена сознанием уродства, неправильности, изначального грехопадения. Перед нами самый христианский прозаик 20-го века, потому что он первый, у кого любовь так сопряжена с понятием греха. Изгнание из рая всегда происходит через любовь.
Ужас, печаль, тоска грехопадения проходит через все творчество Набокова. И более того, та страсть, которая не сознает своей порочности, это для него номальное скотство. Вот Горн, например, для которого соитие с Магдой — прелестное развлечение. Он чувствует в ней что-то человеческое, но это что-то заканчивается очень быстро. Он прекрасно понимает, ч кем он имет дело, они оба животные.
Гумберт и Куилти
Та же самая история происходит с Клэром Куилти. Он ненавязчиво, страшно осторожно вводится в текст романа. Критики полагаются, что убийство Куилти — убийство двойника, Гумберт сводит счеты со своим вторым страшным я. Они действительно соотнесены. У Куилти все получается, потому что он действительно ни о чем не жалеет, жизнь Гумберта полный кошмар, потому что он все понимает.
Перед нами книга, автор которой произвел над собой мучительнейшую операцию. У него нет самого страшного по Набоковы греха — самодовольства. Да, безусловно он согрешил, мы это понимаем. Но казнь, которой он подвергает сам себя, если не искупает, то уравновешивает в наших глазах то, что он натворил. И мы понимае, что такой любви, такой нежности, такого понимания, какое он мог дать этой девочке, не мог дать никто.
Куилти — это тот, кого всегда предпочитает Лолита. Он неотразим и победителен именно потому, что он не сознает своего греха. Побеждает всегда тот, в ком нет рефлексии. Тот, чья похоть не отягощена никаким сознанием греховности. Гумберт — та подлинность любви, которая всегда сопряжена с чувством непростительной вины.
После второй мировой
Вся «Лолита» помещена между двумя катастрофами: всемирной и американской. Чарли Хольмс, истинный растлитель Лолиты, погибает в Корее. Действие романа происходит между Второй мировой, от которой Гумберт бежит в Америку, и «ползучей мировой», которая происходит в 50-е.
Прочитанные книги
С 2014 года я читаю книги и пишу к ним рецензии или конспекты. Примерно две книги в месяц.
Иногда это худлит, но в основном я читаю нонфикшн (нехудожественную литературу).
Автора!
Меня зовут Максим Синяков. Работаю программистом, преподаю математику, учу фронтенду.
Владимир Набоков. Лолита
Владимир Набоков. Лолита
Мой мир был расщеплен. Я чуял присутствие не одного, а двух полов, из коих ни тот, ни другой не был моим.
мужчины женщины человек, люди
Владимир Набоков. Лолита
Крылатые заседатели! Никакой загробной жизни не принимаю, если в ней не объявится Лолита в том виде, в каком она была тогда, на колорадском курорте.
Владимир Набоков. Лолита
Это моя Ло. А вот мои лилии. Да. да, они дивные, дивные, дивные.
Владимир Набоков. Лолита
Так пошлиною нравственности ты обложено в нас, чувство красоты..
Владимир Набоков. Лолита
Я имею в виду, что в моём сознании есть нечто, что отравляет всё остальное.
Владимир Набоков. Лолита
Малолетняя деликвенточка, несмотря на прямоту и симпатичность.
Владимир Набоков. Лолита
Мы бы предпочли никогда прежде не знать соседа — отставного торговца сосисками — если бы оказалось, что он только что выпустил сборник стихов, непревзойдённых никем в этом веке.
Владимир Набоков. Лолита
Я же всегда выбирал нравственную гигиену невмешательства.
Владимир Набоков. Лолита
Мы не половые изверги! Мы не насилуем, как это делают бравые солдаты. Мы несчастные, смирные, хорошо воспитанные люди с собачьими глазами, которые достаточно приспособились, чтобы сдерживать свои порывы в присутствии взрослых, но готовы отдать много, много лет жизни за одну возможность прикоснуться к нимфетке.
Владимир Набоков. Лолита
Вы здорово лупите, господин.
Случайная цитата
Чарльз Буковски. Женщины
У меня нет чувства направления. Мне всегда кошмары снятся, что я где-то теряюсь. Я наверняка с другой планеты.
*По техническим причинам, сайт может быть временно недоступен. Приносим свои извинения за доставленные неудобства.
Лолита
Цитаты из романа
Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы.
Мозги у нас были настроены в тон умным европейским подросткам того времени и той среды, и я сомневаюсь, чтобы можно было сыскать какую-либо индивидуальную талантливость в нашем интересе ко множественности населенных миров, теннисным состязаниям, бесконечности, солипсизму и тому подобным вещам. Нежность и уязвимость молодых зверьков возбуждали в обоих нас то же острое страдание. Она мечтала быть сестрой милосердия в какой-нибудь голодающей азиатской стране; я мечтал быть знаменитым шпионом.
В возрастных пределах между девятью и четырнадцатью годами встречаются девочки, которые для некоторых очарованных странников, вдвое или во много раз старше них, обнаруживают истинную свою сущность – сущность не человеческую, а нимфическую (т.е. демонскую); и этих маленьких избранниц я предлагаю именовать так: нимфетки.
Если попросить нормального человека отметить самую хорошенькую на групповом снимке школьниц или герл-скаутов, он не всегда ткнет в нимфетку. Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей, с пузырьком горячего яда в корне тела и сверхсладострастным пламенем, вечно пылающим в чутком хребте (о, как приходится нам ежиться и хорониться!), дабы узнать сразу, по неизъяснимым приметам – по слегка кошачьему очерку скул, по тонкости и шелковистости членов и еще по другим признакам, перечислить которые мне запрещают отчаяние, стыд, слезы нежности – маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей: она-то, нимфетка, стоит среди них, неузнанная и сама не чующая своей баснословной власти.
Тусклейший из моих к поллюции ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы вообразить.
Психоаналисты манили меня псевдоосвобождением от либидо белиберды.
Я не знаю, был ли альбом свахи добавочным звеном в ромашковой гирлянде судьбы – но, как бы то ни было, вскоре после этого я решил жениться. Мне пришло в голову, что ровная жизнь, домашний стол, все условности брачного быта, профилактическая однообразность постельной деятельности и – как знать – будущий рост некоторых нравственных ценностей, некоторых чисто духовных эрзацев, могли бы помочь мне – если не отделаться от порочных и опасных позывов, то по крайней мере мирно с ними справляться.
Я чувствовал, будто мое сердце бьется всюду одновременно.
Почти все одуванчики уже превратились из солнц в луны.
Она была как музыкант, который может быть в жизни ужасным пошляком, лишенным интуиции и вкуса, но дьявольски точный слух которого расслышит малейшую ноту в оркестре.
Доносившийся до нас стук казался до странности значительнее, чем подходило бы их карликовым рукам и инструментам; можно было подумать, что заведующий звуковыми эффектами не сговорился с пупенмейстером, особенно потому, что здоровенный треск каждого миниатюрного удара запаздывал по отношению к его зрительному воплощению.
Господа присяжные, милостивые государи и столь же милостивые государыни! Большинство обвиняемых в проступках против нравственности, которые тоскливо жаждут хоть каких-нибудь трепетных, сладко-стонущих, физических, но не непременно соитием ограниченных отношений с девочкой-подростком – это все безвредные, никчемные, пассивные, робкие чужаки, лишь одного просящие у общества, а именно: чтобы оно им позволило следовать совершенно в общем невинным, аберративным, как говорится, склонностям и предаваться частным образом маленьким, приятно жгучим и неприятно влажным актам полового извращения без того, чтобы полиция или соседи грубо набрасывались на них. Мы не половые изверги! Мы не насилуем, как это делают бравые солдаты. Мы несчастные, смирные, хорошо воспитанные люди с собачьими глазами, которые достаточно приспособились, чтобы сдерживать свои порывы в присутствии взрослых, но готовы отдать много, много лет жизни за одну возможность прикоснуться к нимфетке. Подчеркиваю – мы ни в каком смысле не человекоубийцы. Поэты не убивают.
На другой день, после завтрака я заехал к «нашему» доктору, симпатичному невежде, чье умелое обхождение с больными и полное доверие к двум-трем патентованным лекарствам успешно маскировали равнодушие к медицине.
…парк был черен как гpex, которому он служил прикрытием…
Ванные в этих кабинках бывали чаще всего представлены кафельными душами, снабженными бесконечным разнообразием прыщущих струй, с одной общей, определенно не Лаодикийской склонностью: они норовили при употреблении вдруг обдать либо зверским кипятком, либо оглушительным холодом в зависимости от того, какой кран, холодный или горячий, повернул в эту минуту купальщик в соседнем помещении, тем самым лишавший тебя необходимого элемента смеси, тщательно составленной тобою.
Я понадеялся было, что Бердслейская женская гимназия, дорогая школа для приходящих учениц, с полдневным завтраком и эффектным гимнастическим залом, не только пестует все эти молодые тела, но также дает некоторую основную пищу молодым умам. Гастон Годэн, который редко бывал прав в своих суждениях об американском быте, предупредил меня, что школа, должно быть, одна из тех, где, по его выражению (как иностранца его тянуло к таким фразам), «учат правилам не столько грамматическим, сколько ароматическим». Боюсь, что даже этого она не достигала.
Почему думалось мне, что мы будем счастливы за границей? Перемена обстановки – традиционное заблуждение, на которое возлагают надежды обреченная любовь и неизлечимая чахотка?
Я в достаточной мере горд тем, что знаю кое-что, чтобы скромно признаться, что не знаю всего.
Я часто замечал, что мы склонны наделять наших друзей той устойчивостью свойств и судьбы, которую приобретают литературные герои в уме у читателя. Сколько бы раз мы ни открыли «Короля Лира», никогда мы не застанем доброго старца забывшим все горести и подымавшим заздравную чашу на большом семейном пиру со всеми тремя дочерьми и их комнатными собачками. Никогда не уедет с Онегиным в Италию княгиня Х. Никогда не поправится Эмма Бовари, спасенная симпатическими солями в своевременной слезе отца автора. Через какую бы эволюцию тот или другой известный персонаж ни прошел между эпиграфом и концом книги, его судьба установлена в наших мыслях о нем; и точно так же мы ожидаем, чтобы наши приятели следовали той или другой логической и общепринятой программе, нами для них предначертанной. Так, Икс никогда не сочинит того бессмертного музыкального произведения, которое так резко противоречило бы посредственным симфониям, к которым он нас приучил. Игрек никогда не совершит убийства. Ни при каких обстоятельствах Зет нас не предаст. У нас все это распределено по графам, и чем реже мы видимся с данным лицом, тем приятнее убеждаться, при всяком упоминании о нем, в том, как послушно он подчиняется нашему представлению о нем. Всякое отклонение от выработанных нами судеб кажется нам не только ненормальным, но и нечестным. Мы бы предпочли никогда прежде не знать соседа – отставного торговца сосисками, – если бы оказалось, что он только что выпустил сборник стихов, не превзойденных никем в этом веке.
Увы, мне не удалось вознестись над тем простым человеческим фактом, что, какое бы духовное утешение я ни снискал, какая бы литофаническая вечность ни была мне уготована, ничто не могло бы заставить мою Лолиту забыть все то дикое, грязное, к чему мое вожделение принудило ее. Поскольку не доказано мне (мне, каков я есть сейчас, с нынешним моим сердцем, и отпущенной бородой, и начавшимся физическим разложением), что поведение маньяка, лишившего детства североамериканскую малолетнюю девочку, Долорес Гейз, не имеет ни цены ни веса в разрезе вечности – поскольку мне не доказано это (а если можно это доказать, то жизнь – пошлый фарс), я ничего другого не нахожу для смягчения своих страданий, как унылый и очень местный паллиатив словесного искусства. Закончу эту главку цитатой из старого и едва ли существовавшего поэта:
Так пошлиною нравственности ты
Обложено в нас, чувство красоты!
Дом, будучи старым, давал больше возможности уединения, чем дают современные элегантные коробки, где супружеской паре приходится прятаться в уборную – единственный запирающийся уголок – для скромных нужд планового детопроизводства.
Но не странно ли, что чувство осязания, которое бесконечно менее ценится человеком, чем зрение, не только теряется реже всего, но становится в критические минуты нашим главным, если не единственным, критерием действительности.
Цитаты из книги “Лолита”, Владимир Набоков
Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы.
Я не терплю театра, вижу в нем, в исторической перспективе, примитивную и подгнившую форму искусства, которая отзывает обрядами каменного века и всякой коммунальной чепухой, несмотря на индивидуальные инъекции гения, как, скажем, поэзия Шекспира или Вен Джонсона, которую, запершись у себя и не нуждаясь в актерах, читатель автоматически извлекает из драматургии.
В жизни, на полном лету, раскрылась с треском боковая дверь и ворвался рев черной вечности, заглушив захлестом ветра крик одинокой гибели.
Ее внутренний облик мне представлялся до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедия с песенками, киножурнальчики и так далее – вот очевидные пункты в ее списке любимых вещей.
Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, что бы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.
Меня тошнит от мальчиков и скандальчиков.
Я в достаточной мере горд тем, что знаю кое-что, чтобы скромно признаться, что не знаю всего.
Упрекаю природу только в одном — в том, что я не мог, как хотелось бы, вывернуть мою Лолиту на изнанку и приложить жадные губы к молодой маточке, неизвестному сердцу, перламутровой печени, морскому винограду легких, чете миловидных почек!
Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда.
В её бледно-серых глазах, за раскосыми стёклами незнакомых очков, наш бедненький роман был на мгновенье отражен, взвешен и отвергнут, как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее упражнение, как корка засохшей грязи, приставшей к её детству.
Жизнь — серия комических номеров.
Я глядел, и не мог наглядеться, и знал — столь твердо, как то, что умру — что люблю её больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете, или мечтал увидеть на том.
Перемена обстановки — традиционное заблуждение, на которое возлагают надежды обречённая любовь и неизлечимая чахотка.
Такая она была добренькая, эта Рита, такая компанейская, что из чистого сострадания могла бы отдаться любому патетическому олицетворению природы — старому сломанному дереву или овдовевшему дикобразу.
Так пошлиною нравственности ты обложено в нас, чувство красоты.
Мгновение спустя я услышал шаги моей возлюбленной, бежавшей вверх по лестнице. Сердце во мне увеличилось в объеме так мощно, что едва ли не загородило весь мир.
Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась нынешним на все просто смотрящим подросткам с их нехитрыми чувствами и штампованными мозгами.
Задолго до нашей встречи у нас бывали одинаковые сны.
Мой мир был расщеплен. Я чуял присутствие не одного, а двух полов, из коих ни тот, ни другой не был моим.
Авторы и их творения
© 2011-2021 Цитаты и афоризмы на все случаи жизни
Так пошлиною нравственности ты обложено в нас чувство красоты
Да, да. Время собирать камни. Исчезли те поколения, что по статеечке, по фактику в клювиках носили материальчик в свои гнездышки. Сейчас время толстенных кирпичей, обобщающих и — в то же время — популярных работ. Но в таких работах не обойтись без концепции, без сюжета той жизни, с которой работаешь. Пиши я о Пастернаке, я бы нашел одно страшное слово, которое удивительным образом реабилитировано великим поэтом. Быков цитирует эти строчки: “Друзья, родные, милый хлам, / Вы времени пришлись по вкусу! / О, как я вас еще предам, / Глупцы, ничтожества и трусы!” Да, вы угадали: это слово — предательство.
И фотографию можно было бы подобрать соответствующую, ту самую, на которой Маяковский и Пастернак. Один — бритый, другой — шевелюристый. Один стоит за спиной другого. Видно, что тот, кто на первом плане, оттолкнется и уйдет от того, кто стоит за его спиной. Всю оставшуюся жизнь будет отталкиваться от того, кто на фотографии стоит за его спиной. В слове “предательство” здесь нет ни осуждения, ни оправдания. Это слово здесь безоценочно и метафизично. Кто-то остался, а кто-то ушел. Здесь — ницшеанство высшей, настоящей пробы, до которой самому Ницше было не допрыгнуть, а русский поэт смог.
Что-то было в нем пугающее, что-то позволяющее ему переводить “Фауста”. И все воспоминатели, все мемуаристы каким-то чудом описывают дугу вокруг этого пугающего, не называют его, а… оно все одно ощутимо. Быков, к сожалению, не называет того, кто предположил, что Врубель, часто бывавший в семье Леонида Пастернака, изобразил в качестве Демона молодого Бориса Пастернака. Это предположение петербургского литературоведа Леонида Дубшана. Но само предположение приводит. Это — верно. Это очень похоже на правду.
Биографии — штуки поучительные. Пишущий биографию всегда под сурдинку поучает: вот, дети, с кого надо делать жизнь… или наоборот: дети, если будете так безобразничать, как этот дядя или эта тетя, то и вам будет так же скверно, как этим дяде-тете. Быков вообще склонен к поучениям, к морализаторству, даже в лучших своих балладах он за шаг до басни, не притчи, а басни, что уж говорить о биографии. А кстати: много ли поэтов писало биографии других поэтов? Я помню только Ходасевича, написавшего биографию Державина и придумавшего Василия Травникова. И все, пожалуй, все… Биография поэта, написанная поэтом же, волей-неволей становится профессиональным и житейским кредо пишущего поэта.
Пастернак был из породы победителей. Это прекрасно изобразил Дмитрий Быков. Дело не в уме, не в расчетливости, прозорливости, трезвости. Дело — в потрясающем социальном инстинкте. И то сказать: славянофильская поэма Пастернака, писавшаяся им в конце войны, свидетельствовала: он развивался в правильном, магистральном направлении. Это “откровенные марксисты”, вроде молодых Самойлова и Слуцкого, могли чертить по воздуху геополитические ревчертежи и предполагать, что дело идет “к восстановлению коминтерновских лозунгов” (Самойлов Д. Памятные записки. М., 1995, стр. 160). Пастернак давно уже просек, что не тем хороша Россия, что в ней произошла Октябрьская революция, а тем хороша Октябрьская революция, что она произошла в России.
Ходасевич вот был и умнее, и трезвее, и прозорливее Пастернака, ну и помер в парижской больнице для бедных. А Пастернак так умудрился себя сориентировать в социальном пространстве, что в самый разгар травли за ним присылали машину, чтобы везти не на Колыму, а в ЦК — побеседовать… Просто ощутимо злорадство, с каким Быков описывает встречу Пастернака с Поликарповым. Слышно не произнесенное поэтом по адресу власти: “Ну что, гады, нарвались на того, кто смог дать сдачи? Получите…” Процитирую с таким же удовольствием:
“„Ай-ай-ай, Дмитрий Алексеевич! — сочувственно воскликнул Пастернак. — Как вы бледны, как плохо выглядите! Не больны?” Вид у Поликарпова был в самом деле не лучший — еще бы, после бессонной недели. „Пожалуйста, — выпишите пропуск девочке внизу, — попросил Пастернак. — Она будет меня отпаивать валерьянкой”. — „Как бы нас не пришлось отпаивать”, — покачал головой Поликарпов…” Ну правда же, диалог если не из тарантиновских фильмов, то из фильмов братьев Коэн. Американский диалог: одиночка ведет разговор с мафией на равных. И мафия уважает, опасается одиночку.