Скажи волкам что я дома фикбук

Волками, чтобы быть волками, не нужны никакие правила.

Часом ранее Агент Романофф высадила джет на площади севернее от нужного пункта. Рыжая пожелала удачи, и сказав, что она будет на подмоге, улетела. Ночь выдалась тихой. Звёзды весело искрились задорным светом на небе. И если бы одно недорозумение по имени Локи, то этот вечер бы удался у всех! А вечернее время суток покорило бы всех своей магией! Капитан Америка спешил, сломя голову, на помощь человечеству. Синий шлем уже начинал поджимать, и от этого голова неприятно ныла(или же не от этого?). Герой повернул в ближайший переулок, чтобы сократить путь. Вонь от мусорных баков поблизости была такая сильная, что Стив нахмурился. Роджерс уже ожидал услышать очередную колкость в сторону или запаха, или его самого. Но прокомментировала ситуацию своим ответом лишь тишина: вернее сказать, отсутствие девушки. Стив остановился, оглянулся, но черноволосой не было. В голову пришло лишь одно решение — крикнуть: — Джулсон! Джулсон! «Чего орёшь? Я, конечно, не молодая, но со слухом у меня все хорошо!»— зажужжала фраза в голове у Стива. «Голос Кеилы?» «Обернись, идиот!» Роджерс медленно повернулся, словно предчувствуя что-то неладное. И не ошибся. Перед ним возвышался крупный волк. Стив принял боевую стойку. Если ему придется биться, то он готов! «Роджерс не ссы. Это я, Кеила!» Блондин качнулся: — Но. Как? Ты? Волчица недовольно фыркнула и ответила: «Я оборотень. И общаюсь телепатически. Все, дед, нам пора! Всё потом!» Зверь элегантно направилась мимо парня, гордо приподняв свою остроконечную мордочку. «И, Америка, хорош трястись! Я не сожру тебя. А вот коричневый цвет вряд ли сочетается с синим, » — Кеила напоследок обернулась и исчезла. Стив отряхнулся от наваждения и кинулся следом.

Снег с хрустом пожирал ноги по самые колени, мокрота и холод оставляли следы на подоле длинной юбке. Мороз проникал в самые кости, задувая своим ледяным дыханием, и смешивался с расскалеными углями в лёгких. Воздух застревал комом дыхательных путях, выходя наружу с хриплым выдохом или вдохом. Кеила обняла себя почти уже неживыми руками от мороза, чтобы хоть как-то себя согреть. Пот струился по спине, говоря, что телу жарко, но холодный порыв ветра обдувал промокшую насквозь одежду, заставляя ещё больше дрожать. После каждого сделанного шага тело Кеилы наполнялось сотнями острых игл, которые находились под кожей и двигались, протыкая мышцы, а затем добираясь и до органов. Горячие слезы скатились по щекам маленькой девочки, задевая мимолётной болью царапины на лице, нанесенными нещадными ветками деревьев. Кеила подавила всхлип и сделала ещё шаг. Желудок скрутило узлом, а ком тошноты от запаха горящих тел застрял в горле. Девочка взглотнула. В ушах всё ещё стояли крик старшего брата: «Беги! Беги!» И девочка побежала, она побежала со всех ног. Ноги утопали в бесконечной белизне снега, Кеила падала, но снова поднималась и бежала. Она не знала, сколько прошла. Но знала одно — они ее найдут. Охотники выйдут на девочку по следам. Кеиле надо бежать, но сил уже нет. Девочка сгорала изнутри, но на фоне тупой боли в области сердца это казалось мелочью. Толстый ком застрял в горле, не зная, как вырваться наружу. Он душил девочку. Кеила ударила трясущейся рукой по ребрам, но боли не последовало. Ничего не сломано. Но почему так болит? Кеила обернулась и, кроме ночной темноты и звёзд над своей головой, ничего не увидела. Но ей казалась, что среди деревьев она до сих пор может различить яркие сгустки пламени и столб дыма, поднимающийся в ночи. Она мотнула головой — и видение исчезло: никакого пламени, только чёртовы деревья. Девочка рухнула на колени. Хриплые всхлипы вырвались наружу, и в лёгких возобновлялась горячка с ещё большей силой. Она одна. В этом бесконечном лесу, среди нескончаемого снежного покрова. Никого нет. Они все мертвы. Девочка закрыла лицо руками, закачав головой. — Почему? Почему? — сухие, закушенные до крови губы зашевелились. Горе от потери, боль, страх, чувство несправедливости наполняли девочку, придавая нескончаемую муку, которая, как кошка, медленно царапала, снимая слой за слоем тканей, покрывающие Кеилу изнутри, не оставляя ничего живого. Девочка захлебывалась одиночеством. Она чувствовала себя потерянной, разбитой и такой уставшей. Может, стоит сдаться? Лечь в снежную могилу. Мороз ее укроет своей бессмертной красотой, а холод закроет глаза. Или же просто остаться ждать охотников. Один выстрел — и она окажется вместе с семьёй. Девочка нервно раскачивались из стороны в сторону, сжимая руки в кулаки и разжимая их. Кеила подняла глаза, полные безысходности и отчаяния, на небо усыпанное миллиардами звёзд. Девочка со всей силой зажмурила глаза. Она сделала прерывистый выдох. И ночную тишину леса прорезал крик, наполненной безысходностью и отчаянием. В ту морозную ночь глаза цвета весенней зелени закрылись, и тьму осветили янтарные, не знающие пощады.

Источник

Скажи волкам что я дома фикбук

Мэдди, Окли и Джулии

В тот день мы с моей сестрой Гретой позировали для портрета, который писал дядя Финн. Тогда он уже знал, что умирает. Это было уже после того, как мне стало понятно, что теперь я, когда вырасту, не перееду к нему и не буду жить с ним до конца своих дней. Уже после того, как я перестала верить, что СПИД — это просто какая-то нелепая ошибка. Когда дядя спросил в первый раз, мама сказала «нет». Сказала, что в этом есть что-то жуткое, макабрическое. Ей страшно от одной мысли, что мы с Гретой будем сидеть у него в квартире, в этой комнате с огромными окнами, где все пропитано ароматом лаванды и апельсинов, и он станет смотреть на нас так, словно видит в последний раз… нет, это невыносимо. Тем более, сказала она, от северной части Вестчестера до Манхэттена путь неблизкий. Она скрестила руки на груди, посмотрела прямо в пронзительно-синие глаза дяди Финна и сказала ему, что сейчас у нее просто нет времени.

— А у кого оно есть? — спросил он.

Вот тут она и сломалась.

Сейчас мне пятнадцать, но тогда было еще четырнадцать. Грете — шестнадцать. 1986 год, конец декабря. Последние полгода мы регулярно бывали у Финна. Раз в месяц, по воскресеньям. Всегда только втроем: мама, Грета и я. Папа с нами не ездил, и правильно делал. Его это никак не касалось.

Я сидела на заднем сиденье нашего микроавтобуса. Грета — на ряд впереди. Я специально устроилась так, чтобы можно было смотреть на Грету и не бояться, что она это заметит. Наблюдать за людьми — увлекательное занятие, но тут надо быть осторожной. Нельзя, чтобы люди заметили, что ты на них смотришь. Иначе на тебя будут коситься, как на какую-нибудь преступницу. Наверное, это и правильно. Наверное, это действительно преступление, когда ты пытаешься разглядеть в людях то, что они не хотят показать посторонним. В случае с Гретой мне нравилось наблюдать, как солнечный свет отражается от ее темных блестящих волос и как у нее за ушами прячутся кончики дужек очков, похожие на две потерявшиеся слезинки.

Мама слушала КАНТРИ-FM, и хотя я не очень люблю стиль кантри, иногда — при определенном настрое — все эти песни, исполняемые с чувством и от души, наводят на мысли о большой дружной семье, о пикниках во дворе за домом, о снежных горках и ребятишках на санках, о семейных обедах в День благодарения. О чем-то правильном и здоровом. Поэтому мама и слушала кантри по дороге к Финну.

Во время этих поездок в город мы почти не разговаривали друг с другом. Мне вспоминается только плавное движение микроавтобуса, сентиментальная музыка кантри, серый Гудзон и хмурый серый Нью-Джерси. Я всю дорогу смотрела на Грету — просто чтобы не думать о Финне.

В последний раз мы приезжали в нему в ноябре, в дождливое пасмурное воскресенье. Финн всегда был худощавым — как Грета, как мама, но, увы, не как я, — однако в тот наш приезд я увидела, что он похудел еще больше, хотя, казалось бы, куда еще?! Все ремни стали ему велики, и он подпоясался изумрудно-зеленым галстуком. Я смотрела на этот галстук и пыталась представить, куда его надевали в последний раз, пыталась придумать, к какому именно случаю подошла бы такая яркая, с переливчатым блеском вещь, как вдруг Финн оторвал взгляд от холста, отвел в сторону кисть и сказал:

— Уже недолго осталось.

Мы с Гретой кивнули, хотя и не поняли, что имеет в виду дядя — работу над портретом или свое состояние. Мы все знали, что он умирает. Потом, уже дома, я сказала маме, что дядя Финн был похож на сдувшийся воздушный шарик. Грета сказала, что он был похож на маленького серого мотылька, запеленатого в серую паутину. Потому что Грета красивая, и у нее все получается красивее — даже слова.

Это была предрождественская неделя, и у моста Джорджа Вашингтона мы попали в пробку. Грета обернулась ко мне. Скривила губы в улыбке и вытащила из кармана веточку омелы. Так было и в прошлое, и в позапрошлое Рождество: Грета все время таскала с собой омелу и набрасывалась с ней на людей. Носила в школу. Терроризировала нас дома. Больше всего ей нравилось тихонько подкрасться к родителям со спины, потом подпрыгнуть и помахать веткой омелы у них над головами. Папа с мамой не любят выказывать нежные чувства друг к другу у всех на глазах, и Грете нравилось их смущать, заставляя поцеловаться. Там, в микроавтобусе, Грета принялась размахивать веточкой у меня перед носом.

— Вот погоди, Джун, — сказала она. — Приедем когда к дяде Финну, я помашу над тобой и над ним этой штукой, и что ты тогда будешь делать?

Источник

Скажи волкам, что я дома

Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли

Эта и ещё 2 книги за 299 ₽

Джун Элбас четырнадцать лет, и она живет мечтами. Ее дом – средневековый замок, но никак не американский коттедж, ее друзья – герои старинных сказок и легенд, ее будущее – в прошлом. Неудивительно, что общий язык она находит только со своим дядей, талантливым художником Финном Уэйссом, который посвятил себя творчеству и наотрез отказался от громкой славы. Но совсем скоро он уйдет из ее жизни, оставив на память только портрет Джун и ее сестры. Какие загадки спрятаны на холсте, который разыскивают все музеи Нью-Йорка?

Мне и вправду хотелось это понять. Понять, почему люди все время делают то, что им откровенно не нравится. Как будто жизнь — это сужающийся тоннель. Когда ты только родился на свет, тоннель был широченным. Ты мог стать кем угодно. Но уже через секунду после рождения тоннель сужается вдвое. Если ты мальчик, ты уже точно не станешь матерью — и вряд ли будешь работать маникюршей или воспитателем детского сада. Потом ты растешь, и все, что ты делаешь с самого раннего детства, потихоньку сужает тоннель все больше и больше. Ты упал с дерева и сломал руку — подающим в бейсболе тебе не быть. У тебя одни двойки по математике — распрощайся с мечтой стать ученым. Как-то так. День за днем, год за годом, пока стены тоннеля не сомкнутся почти окончательно. Ты становишься пекарем, библиотекарем или барменом. Или бухгалтером. И все, дело сделано. А в тот день, когда ты умираешь, тоннель становится таким узким, что сквозь него не протиснешься с грузом всех этих бесчисленных невоплощенных возможностей — и тебя просто расплющивает в лепешку.

Иногда это именно то, что нужно: выбрать самую долгую дорогу домой.

— Как-то это не логично. Если человек счастлив, ему хочется жить долго-долго, разве нет? Хочется быть счастливым как можно дольше. Целую вечность.

— Нет, все как раз наоборот. Несчастливые люди хотят жить долго, потому что считают, что не сделали всего, что хотели сделать. Считают, что многого не успели. Потому что им не хватило времени. Они считают себя обделенными. Считают, что им чего-то недодали.

Я думала о любви. О разных видах любви, существующих в мире. Я смогла назвать с ходу не менее десяти. Как родители любят детей, как ты любишь щенка, и шоколадное мороженое, и родной дом, и любимую книгу, и свою сестру. И своего дядю. А ведь есть еще множество видов любви. Когда ты безумно в кого-то влюбляешься. Когда муж и жена или парень и девушка любят друг друга. Когда ты сходишь с ума по какому-нибудь киноактеру.

Но что, если с тобой приключится неправильный вид любви? Что, если ты вдруг нечаянно влюбишься в человека, влюбленность в которого будет настолько противоестественной и ненормальной, что об этом нельзя рассказать никому в целом свете? Что, если тебе придется запрятать свою любовь так глубоко в сердце, что оно почти превратится в черную дыру? А вдруг это будет такая любовь, которую ты подавляешь в себе в безумной надежде, что она все-таки задохнется. Но она не задыхается. Наоборот, она разрастается, заполняет тебя изнутри, проникает в каждую клеточку твоего тела и в конечном счете становится тобой. А ты становишься ею. И все, что ты видишь вокруг, все, о чем думаешь, приводит тебя к этому человеку. К человеку, которого ты любишь такой любовью, которой любить не должна.

Если бы моя жизнь была фильмом, я бы давно ушел из кинотеатра.

Источник

Скажи волкам что я дома фикбук

Скажи волкам, что я дома

TELL THE WOLVES I’M HOME

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Мэдди, Окли и Джулии

В тот день мы с моей сестрой Гретой позировали для портрета, который писал дядя Финн. Тогда он уже знал, что умирает. Это было уже после того, как мне стало понятно, что теперь я, когда вырасту, не перееду к нему и не буду жить с ним до конца своих дней. Уже после того, как я перестала верить, что СПИД – это просто какая-то нелепая ошибка. Когда дядя спросил в первый раз, мама сказала «нет». Сказала, что в этом есть что-то жуткое, макабрическое. Ей страшно от одной мысли, что мы с Гретой будем сидеть у него в квартире, в этой комнате с огромными окнами, где все пропитано ароматом лаванды и апельсинов, и он станет смотреть на нас так, словно видит в последний раз… нет, это невыносимо. Тем более, сказала она, от северной части Вестчестера до Манхэттена путь неблизкий. Она скрестила руки на груди, посмотрела прямо в пронзительно-синие глаза дяди Финна и сказала ему, что сейчас у нее просто нет времени.

– А у кого оно есть? – спросил он.

Вот тут она и сломалась.

Сейчас мне пятнадцать, но тогда было еще четырнадцать. Грете – шестнадцать. 1986 год, конец декабря. Последние полгода мы регулярно бывали у Финна. Раз в месяц, по воскресеньям. Всегда только втроем: мама, Грета и я. Папа с нами не ездил, и правильно делал. Его это никак не касалось.

Я сидела на заднем сиденье нашего микроавтобуса. Грета – на ряд впереди. Я специально устроилась так, чтобы можно было смотреть на Грету и не бояться, что она это заметит. Наблюдать за людьми – увлекательное занятие, но тут надо быть осторожной. Нельзя, чтобы люди заметили, что ты на них смотришь. Иначе на тебя будут коситься, как на какую-нибудь преступницу. Наверное, это и правильно. Наверное, это действительно преступление, когда ты пытаешься разглядеть в людях то, что они не хотят показать посторонним. В случае с Гретой мне нравилось наблюдать, как солнечный свет отражается от ее темных блестящих волос и как у нее за ушами прячутся кончики дужек очков, похожие на две потерявшиеся слезинки.

Мама слушала КАНТРИ-FM, и хотя я не очень люблю стиль кантри, иногда – при определенном настрое – все эти песни, исполняемые с чувством и от души, наводят на мысли о большой дружной семье, о пикниках во дворе за домом, о снежных горках и ребятишках на санках, о семейных обедах в День благодарения. О чем-то правильном и здоровом. Поэтому мама и слушала кантри по дороге к Финну.

Во время этих поездок в город мы почти не разговаривали друг с другом. Мне вспоминается только плавное движение микроавтобуса, сентиментальная музыка кантри, серый Гудзон и хмурый серый Нью-Джерси. Я всю дорогу смотрела на Грету – просто чтобы не думать о Финне.

В последний раз мы приезжали в нему в ноябре, в дождливое пасмурное воскресенье. Финн всегда был худощавым – как Грета, как мама, но, увы, не как я, – однако в тот наш приезд я увидела, что он похудел еще больше, хотя, казалось бы, куда еще?! Все ремни стали ему велики, и он подпоясался изумрудно-зеленым галстуком. Я смотрела на этот галстук и пыталась представить, куда его надевали в последний раз, пыталась придумать, к какому именно случаю подошла бы такая яркая, с переливчатым блеском вещь, как вдруг Финн оторвал взгляд от холста, отвел в сторону кисть и сказал:

– Уже недолго осталось.

Мы с Гретой кивнули, хотя и не поняли, что имеет в виду дядя – работу над портретом или свое состояние. Мы все знали, что он умирает. Потом, уже дома, я сказала маме, что дядя Финн был похож на сдувшийся воздушный шарик. Грета сказала, что он был похож на маленького серого мотылька, запеленатого в серую паутину. Потому что Грета красивая, и у нее все получается красивее – даже слова.

– Вот погоди, Джун, – сказала она. – Приедем когда к дяде Финну, я помашу над тобой и над ним этой штукой, и что ты тогда будешь делать?

Улыбаясь, она ждала, что я отвечу.

Я знала, о чем она думает. Мне придется либо обидеть Финна, либо пойти на риск подхватить СПИД, и Грете хотелось увидеть, как я буду мучиться с выбором. Сестра знала, что мы с дядей Финном – большие друзья. Знала, что он водил меня по художественным галереям и учил, как размягчать лица на карандашных рисунках, просто потерев линии пальцем. Она знала, что в этой дружбе ей места нет.

– Он просто чмокнет меня в щечку.

Но как только я это произнесла, мне сразу представились губы Финна. В последнее время – всегда сухие, потрескавшиеся. И иногда эти трещинки кровоточили.

Грета наклонилась ко мне, положив руки на спинку сиденья.

– Да, но откуда ты знаешь, что микробы от поцелуя не проникнут к тебе в кровь через кожу? Ты уверена, что они не проходят через поры?

Этого я не знала. И мне не хотелось умирать. Не хотелось делаться тусклой и серой. Я снова пожала плечами. Грета отвернулась и села на место. Теперь я не видела ее лица, но даже не сомневалась, что она улыбается.

Но я никогда бы не стала рассказывать об этом Грете. Когда мы уже выходили из микроавтобуса на сумрачной подземной стоянке, я быстро выпалила:

– Все равно кожа водонепроницаема.

Грета аккуратно закрыла дверцу, обошла микроавтобус и встала прямо передо мной. Пару секунд постояла, глядя на меня. На мое крупное, нескладное тело. Потом поправила лямки рюкзака на своих хрупких плечиках и покачала головой.

– Верь во что хочешь, – она развернулась и направилась к лестнице.

Но так не бывает, и Грета сама это знала. Можно сколько угодно пытаться поверить в то, во что хочется верить, но у тебя ничего не получится. Сердце и голова сами решают, во что верить, а во что не верить. Независимо от того, нравится это тебе или нет. И ничего тут не поделаешь.

Дядя Финн работал с портретом по нескольку часов подряд, и все это время мама сидела на кухне и заваривала нам чай. В роскошном русском заварочном чайнике, раскрашенном в золотой, красный и синий цвета, с маленькими танцующими медведями, выгравированными по бокам. Финн говорил, что это особенный чайник – чтобы угощать чаем самых любимых людей. И когда мы приезжали, чайник с медведями неизменно нас ждал. Из гостиной нам было слышно, как мама наводит порядок в кухонных шкафах, достает миски и банки, тарелки и чашки, а потом ставит обратно. Время от времени она заходила в гостиную и приносила нам чай, который обычно остывал нетронутым, потому что Финн занимался портретом, а нам с Гретой нельзя было даже пошевелиться. Все эти воскресенья у дяди мама старательно избегала смотреть на Финна. Понятно, ей было очень невесело от того, что ее единственный брат умирает. Но иногда мне казалось, что дело не только в этом. На портрет она тоже старалась не смотреть. Быстро входила в гостиную, ставила чайник на стол и возвращалась в кухню. Мимо мольберта она проходила отвернувшись. Иногда мне казалось, что Финн тут вообще ни при чем. Иногда у меня было чувство, что мама вообще не хочет смотреть на холст, кисти и краски.

Источник

Скажи волкам, что я дома

Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли

Эта и ещё 2 книги за 299 ₽

Отзывы 9

Замечательное произведение. Поистине замечательное.

Ничего лишнего, все так как и должно быть.

Прочитав эту книгу я получила огромное удовольствие, больше мне пожалуй нечего добавить.

Замечательное произведение. Поистине замечательное.

Ничего лишнего, все так как и должно быть.

Прочитав эту книгу я получила огромное удовольствие, больше мне пожалуй нечего добавить.

в начале книга казалось не интересной и скучной. типа девочка ищет тайну пуговиц. но потом появился Тоби. черт, после его появления я плакала до конца книги. прочла за один день, до утра. а потом прочла еще раз.

Тоби настолько прекрасен что я готова влюбиться в него как и Джунг.

и мне понравилось то что в книге про нетрадиционную ориентацию говорится легко. книга просто прекрасна.

Тоби настолько прекрасен что я готова влюбиться в него как и Джунг.

и мне понравилось то что в книге про нетрадиционную ориентацию говорится легко. книга просто прекрасна.

Книга очень понравилась. Читается с интересом. И постоянно ждешь, что же будет дальше по сюжету. Тоби было жаль всю книгу. Конец читается эмоционально тяжело. Но я ничуть не пожалела о прочтении.

Впервые прочла книгу этого автора. Книга отличная, не оторваться, – о девочке-подростке в переходном периоде с неправильной первой любовью. заставляет «примерять» ситуацию на себя, вспоминать, как это происходило в твоем взрослении. чем-то отсылает к «хорошо быть тихоней» Чобски.

Рекомендую к прочтению!

Книга показалась мне гораздо глубже, чем описано в предыдущих отзывах: мне очень понравилась!

Единственное, что смутило- уж очень серьезно для размышлений четырнадцатилетней девочки…

Если вы теряли в жизни кого-то – книга Вас заденет, это точно

Книга показалась мне гораздо глубже, чем описано в предыдущих отзывах: мне очень понравилась!

Единственное, что смутило- уж очень серьезно для размышлений четырнадцатилетней девочки…

Если вы теряли в жизни кого-то – книга Вас заденет, это точно

Книга постепенно захватывает. Никогда не знаешь к чему приведут твои решения и поступки, а потом приходится жалеть об этом. Мне понравилось.

очень понравилась книга… прочитала на одном дыхании, даже не могу сказать что так сильно меня зацепило, но советую ее прочитать…

Интересно, хорошо написано, есть о чём задуматься, даже расплакалась в конце. Но слишком затянуто. На один раз прочесть можно.

Книга произвела двойственное впечатление. С одной стороны, история о любви Джун к своему дяде Финну и ее безоговорочная любовь к своей старшей сестре Грете: очень реально описаны чувства к родному, близкому человеку. С другой стороны, были некоторые моменты в которых хотелось сказать «да не может этого быть», например я не уверена, что 15,16-ти летние дети могут употреблять алкоголь в таком количестве, прятаться в лесу, прогуливать школу, уезжать куда-то не пойми куда и к кому… в общем мне это совсем не близко и не понятно. Что касается героя Тоби, его по книге жалко, очень душевным, милым и добрым предстал он нашему вниманию. В общем, начала читать из-за интересного названия, и кроме названия данное произведение меня ничем не зацепило.

Источник