§ 90. Прямая речь
1. Прямая речь выделяется кавычками.
2. Если слова автора стоят перед прямой речью, то после них ставится двоеточие, а первое слово прямой речи пишется с большой буквы: И дни ходит Марко, и ночи в лесу над рекою Дунаем, всё ищет, всё стонет: «Где фея?» Но волны смеются: «Не знаем». Но он закричал им: «Вы лжёте! Вы сами играете с нею!» (М. Г.)
3. Если прямая речь стоит перед словами автора, то после неё ставится запятая и тире; если же в прямой речи содержится вопрос или восклицание, то после неё ставится вопросительный, восклицательный знак или многоточие и тире. Слова автора во всех случаях начинаются с маленькой буквы: 1) «Искать друзей в будущем — удел одиночества», — сказал Кульков. (Леон.); 2) «Приехали. » — вяло подумал Литовченко. (Леон.); 3) «Какое число у нас сегодня?» — воскликнул он вдруг, не обращаясь ни к кому. (Леон.); 4) «Узнала!» — подумал он [Нехлюдов]. (Л. Т.)
Примечание. Бывают случаи (довольно редкие), когда прямая речь разрывает слова автора. Тогда перед прямой речью ставится двоеточие (см. п. 2), а после неё — запятая (вопросительный или восклицательный знак) и тире (см. п. 3), например: 1) Он произнёс: «Мне что-то нездоровится сегодня», — и умолк; 2) И только когда он шептал: «Мама! Мама!» — ему становилось как будто легче. (Ч.); 3) На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» — никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. (П.)
4. Когда слова автора находятся в середине прямой речи, то возможны следующие случаи.
а) Если на месте разрыва прямой речи не должно было быть никакого знака или должна была стоять запятая, точка с запятой, двоеточие или тире, то слова автора с обеих сторон выделяются запятыми и тире. Слова автора и первое слово второй части прямой речи пишутся с маленькой буквы, например: 1) «Не пой, — мама улыбнулась, — простудишь горло». (Зайц.) (Без слов автора было бы: «Не пой, простудишь горло».) 2) «Рад, — сказал он, — благополучному возвращению вашему из трудного плавания». (Пауст.) (Без слов автора было бы: «Рад благополучному возвращению вашему из трудного плавания».)
б) Если на месте разрыва прямой речи должна была стоять точка, то после прямой речи перед словами автора ставится запятая и тире, а после слов автора — точка и тире. Вторая часть прямой речи начинается с большой буквы, например: «Наше присутствие на местах в такой напряжённый момент необходимо, — закончил Барташев. — Я выезжаю завтра». (Н. О.) (Без слов автора было бы: «Наше присутствие на местах в такой напряжённый момент необходимо. Я выезжаю завтра».)
в) Если на месте разрыва прямой речи должен был стоять вопросительный или восклицательный знак, то перед словами автора ставится этот знак и тире, а после слов автора — точка и тире. Вторая часть прямой речи начинается с большой буквы, например: 1) «Почему в шесть? — спросил Павел. — Ведь сменяются в семь». (Н. О.) (Без слов автора было бы: «Почему в шесть? Ведь сменяются в семь».); 2) «Ах, так! — нараспев сказал офицер.— Вот и отлично. Нам как раз и нужно пустынное море». (Пауст.) (Без слов автора было бы: «Ах, так! Вот и отлично. Нам как раз и нужно пустынное море».)
Примечание. Если одна часть слов автора относится к первой половине прямой речи, а другая — ко второй, то после слов автора ставится двоеточие и тире (перед словами автора знаки ставятся в соответствии с правилами, изложенными в п. 4, «б» и «в»), например: 1) «Не сердись, — повторил он и шёпотом на ухо добавил: — Плакать тоже не надо». (М. Г.); 2) «Пол-тысячи? — недоверчиво протянул Гаврила, но сейчас же испугался и быстро спросил, толкая ногой тюки в лодке: — А это что же будет за вещь?» (М. Г.)
5. При передаче диалога каждая реплика обычно (особенно в печати) начинается с новой строки, перед репликой ставится тире, а кавычки не используются, например:
— А вы, Максим Максимыч, разве не едете?
— Да я ещё коменданта не видел. (JI.)
Примечание. Диалог может оформляться и по-другому: реплики пишутся подряд, в подбор, каждая из них берётся в кавычки и отделяется от другой тире, например: Бывало спросишь её: «О чём ты вздохнула, Бэла? Ты печальна?» — «Нет!» — «Тебе чего-нибудь хочется?» — «Нет!» — «Ты тоскуешь по родным?» — «У меня нет родных». (Л.)
Образец. «Завтра будет славная погода», — сказал я. (Л.) «П», — а.
Она взглянула и воскликнула: «Это Казбич!» (Л.) А: «П!»
«Я говорил вам, — воскликнул он, — что нынче будет погода». (Л.) «П, — а, — п».
1) А где мой товарищ || промолвил Олег [| скажите где конь мой ретивый || (П.) 2) А что же вы понимаете в этом разрешите спросить || сказал он голосом показавшимся противным ему самому || что вы находите в этой мазне || (Пауст.) 3) Да. || сказал он и резко повернулся ко мне || да. ну что ж посмотрим || (Пауст.) 4) Вы знаете || перебил хозяин взволнованно || я из-за него сижу на полу Вот-с полюбуйтесь ну что он понимает в журналистике || хозяин ухватил Короткова за пуговицу || будьте добры скажите что он понимает || (Булг.) 5) Что же, ты рад || спрашивала Наташа || Я так теперь спокойна счастлива || Очень рад || отвечал Николай || Он отличный человек || (Л. Т.) 6) Подождика малость Сергей || окликнул он мальчика || никак там люди шевелятся вот так история || (Купр.) 7) Вы дядюшка не подумайте что мы помешаем кому-нибудь || сказала Наташа || Мы станем на своём месте и не пошевелимся || (Л. Т.) 8) Ромашов насторожился и глядя не на Петерсона а на председателя ответил грубовато || Да бывал но я не понимаю какое это отношение имеет к делу || (Купр.) 9) И говорю ей || как вы милы || но мыслю || как тебя люблю || (П.) 10) Какая крикливая книга || говорил он и морщился || в ней люди невыносимо орут спорят плачут нет сил разобраться в этом вопле || (Пауст.) 11) Ночь уже достаточно темна || сказал он || чтобы смотреть античные статуи || (Пауст.) 12) Пустился мой хитрец в переговоры и начал так || Друзья К чему весь этот шум Я ваш старинный сват и кум пришёл мириться к вам совсем не ради ссоры || (Кр.)
487. Спишите диалоги, расставляя недостающие знаки препинания.
1) Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша не хотевшая отстать от неё Ну что сказала комендантша каково идёт баталия Где же неприятель Недалече отвечал Иван Кузьмич 2) Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку оборотился ко мне и сказал Барин не прикажешь ли воротиться Это зачем Время ненадёжное ветер слегка подымается вишь как он сметает порошу Что же за беда А видишь там что ямщик указал кнутом на восток Я ничего не вижу кроме белой степи да ясного неба. А вон это облачко.
§ 90. Прямая речь
1. Прямая речь выделяется кавычками.
2. Если слова автора стоят перед прямой речью, то после них ставится двоеточие, а первое слово прямой речи пишется с большой буквы: И дни ходит Марко, и ночи в лесу над рекою Дунаем, всё ищет, всё стонет: «Где фея?» Но волны смеются: «Не знаем». Но он закричал им: «Вы лжёте! Вы сами играете с нею!» (М. Г.)
3. Если прямая речь стоит перед словами автора, то после неё ставится запятая и тире; если же в прямой речи содержится вопрос или восклицание, то после неё ставится вопросительный, восклицательный знак или многоточие и тире. Слова автора во всех случаях начинаются с маленькой буквы: 1) «Искать друзей в будущем — удел одиночества», — сказал Кульков. (Леон.); 2) «Приехали. » — вяло подумал Литовченко. (Леон.); 3) «Какое число у нас сегодня?» — воскликнул он вдруг, не обращаясь ни к кому. (Леон.); 4) «Узнала!» — подумал он [Нехлюдов]. (Л. Т.)
Примечание. Бывают случаи (довольно редкие), когда прямая речь разрывает слова автора. Тогда перед прямой речью ставится двоеточие (см. п. 2), а после неё — запятая (вопросительный или восклицательный знак) и тире (см. п. 3), например: 1) Он произнёс: «Мне что-то нездоровится сегодня», — и умолк; 2) И только когда он шептал: «Мама! Мама!» — ему становилось как будто легче. (Ч.); 3) На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» — никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. (П.)
4. Когда слова автора находятся в середине прямой речи, то возможны следующие случаи.
а) Если на месте разрыва прямой речи не должно было быть никакого знака или должна была стоять запятая, точка с запятой, двоеточие или тире, то слова автора с обеих сторон выделяются запятыми и тире. Слова автора и первое слово второй части прямой речи пишутся с маленькой буквы, например: 1) «Не пой, — мама улыбнулась, — простудишь горло». (Зайц.) (Без слов автора было бы: «Не пой, простудишь горло».) 2) «Рад, — сказал он, — благополучному возвращению вашему из трудного плавания». (Пауст.) (Без слов автора было бы: «Рад благополучному возвращению вашему из трудного плавания».)
б) Если на месте разрыва прямой речи должна была стоять точка, то после прямой речи перед словами автора ставится запятая и тире, а после слов автора — точка и тире. Вторая часть прямой речи начинается с большой буквы, например: «Наше присутствие на местах в такой напряжённый момент необходимо, — закончил Барташев. — Я выезжаю завтра». (Н. О.) (Без слов автора было бы: «Наше присутствие на местах в такой напряжённый момент необходимо. Я выезжаю завтра».)
в) Если на месте разрыва прямой речи должен был стоять вопросительный или восклицательный знак, то перед словами автора ставится этот знак и тире, а после слов автора — точка и тире. Вторая часть прямой речи начинается с большой буквы, например: 1) «Почему в шесть? — спросил Павел. — Ведь сменяются в семь». (Н. О.) (Без слов автора было бы: «Почему в шесть? Ведь сменяются в семь».); 2) «Ах, так! — нараспев сказал офицер.— Вот и отлично. Нам как раз и нужно пустынное море». (Пауст.) (Без слов автора было бы: «Ах, так! Вот и отлично. Нам как раз и нужно пустынное море».)
Примечание. Если одна часть слов автора относится к первой половине прямой речи, а другая — ко второй, то после слов автора ставится двоеточие и тире (перед словами автора знаки ставятся в соответствии с правилами, изложенными в п. 4, «б» и «в»), например: 1) «Не сердись, — повторил он и шёпотом на ухо добавил: — Плакать тоже не надо». (М. Г.); 2) «Пол-тысячи? — недоверчиво протянул Гаврила, но сейчас же испугался и быстро спросил, толкая ногой тюки в лодке: — А это что же будет за вещь?» (М. Г.)
5. При передаче диалога каждая реплика обычно (особенно в печати) начинается с новой строки, перед репликой ставится тире, а кавычки не используются, например:
— А вы, Максим Максимыч, разве не едете?
— Да я ещё коменданта не видел. (JI.)
Примечание. Диалог может оформляться и по-другому: реплики пишутся подряд, в подбор, каждая из них берётся в кавычки и отделяется от другой тире, например: Бывало спросишь её: «О чём ты вздохнула, Бэла? Ты печальна?» — «Нет!» — «Тебе чего-нибудь хочется?» — «Нет!» — «Ты тоскуешь по родным?» — «У меня нет родных». (Л.)
Образец. «Завтра будет славная погода», — сказал я. (Л.) «П», — а.
Она взглянула и воскликнула: «Это Казбич!» (Л.) А: «П!»
«Я говорил вам, — воскликнул он, — что нынче будет погода». (Л.) «П, — а, — п».
1) А где мой товарищ || промолвил Олег [| скажите где конь мой ретивый || (П.) 2) А что же вы понимаете в этом разрешите спросить || сказал он голосом показавшимся противным ему самому || что вы находите в этой мазне || (Пауст.) 3) Да. || сказал он и резко повернулся ко мне || да. ну что ж посмотрим || (Пауст.) 4) Вы знаете || перебил хозяин взволнованно || я из-за него сижу на полу Вот-с полюбуйтесь ну что он понимает в журналистике || хозяин ухватил Короткова за пуговицу || будьте добры скажите что он понимает || (Булг.) 5) Что же, ты рад || спрашивала Наташа || Я так теперь спокойна счастлива || Очень рад || отвечал Николай || Он отличный человек || (Л. Т.) 6) Подождика малость Сергей || окликнул он мальчика || никак там люди шевелятся вот так история || (Купр.) 7) Вы дядюшка не подумайте что мы помешаем кому-нибудь || сказала Наташа || Мы станем на своём месте и не пошевелимся || (Л. Т.) 8) Ромашов насторожился и глядя не на Петерсона а на председателя ответил грубовато || Да бывал но я не понимаю какое это отношение имеет к делу || (Купр.) 9) И говорю ей || как вы милы || но мыслю || как тебя люблю || (П.) 10) Какая крикливая книга || говорил он и морщился || в ней люди невыносимо орут спорят плачут нет сил разобраться в этом вопле || (Пауст.) 11) Ночь уже достаточно темна || сказал он || чтобы смотреть античные статуи || (Пауст.) 12) Пустился мой хитрец в переговоры и начал так || Друзья К чему весь этот шум Я ваш старинный сват и кум пришёл мириться к вам совсем не ради ссоры || (Кр.)
487. Спишите диалоги, расставляя недостающие знаки препинания.
1) Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша не хотевшая отстать от неё Ну что сказала комендантша каково идёт баталия Где же неприятель Недалече отвечал Иван Кузьмич 2) Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку оборотился ко мне и сказал Барин не прикажешь ли воротиться Это зачем Время ненадёжное ветер слегка подымается вишь как он сметает порошу Что же за беда А видишь там что ямщик указал кнутом на восток Я ничего не вижу кроме белой степи да ясного неба. А вон это облачко.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Как закалялась сталь
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
«Как закалялась сталь»
– Кто из вас перед праздником приходил ко мне домой отвечать урок – встаньте!
Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее угрожающе посмотрел на учеников.
Маленькие злые глазки точно прокалывали всех шестерых, поднявшихся со скамеек, – четырех мальчиков, и двух девочек. Дети боязливо посматривали на человека в рясе.
– Вы садитесь, – махнул поп в сторону девочек. Те быстро сели, облегченно вздохнув.
Глазки отца Василия сосредоточились на четырех фигурках.
– Идите-ка сюда, голубчики!
Отец Василий поднялся, отодвинул стул и подошел вплотную к сбившимся в кучу ребятам:
– Кто из вас, подлецов, курит? Все четверо тихо ответили:
– Мы не курим, батюшка. Лицо попа побагровело.
– Не курите, мерзавцы, а, махорку кто в тесто насыпал? Не курите? А вот мы сейчас посмотрим! Выверните карманы! Ну, живо! Что я вам говорю? Выворачивайте!
Трое начали вынимать содержимое своих карманов на стол.
Поп внимательно просматривал швы, ища следы табака, но не нашел ничего и принялся за четвертого – черноглазого, в серенькой рубашке и синих штанах с заплатами на коленях:
– А ты что, как истукан, стоишь? Черноглазый, глядя с затаенной ненавистью, глухо ответил:
– У меня нет карманов, – и провел руками по зашитым швам.
Класс затих, съежился. Никто не понимал, почему Павку Корчагина выгнали из школы. Только Сережка Брузжак, друг и приятель Павки, видел, как Павка насыпал попу в пасхальное тесто горсть махры там, на кухне, где ожидали попа шестеро неуспевающих учеников. Им пришлось отвечать уроки уже на квартире у попа.
Выгнанный Павка присел на последней ступеньке крыльца. Он думал о том, как ему явиться домой и что сказать матери, такой заботливой, работающей с утра до поздней ночи кухаркой у акцизного инспектора.
Павку душили слезы.
«Ну что мне теперь делать? И все из-за этого проклятого попа. И на черта я ему махры насыпал? Сережка подбил. „Давай, говорит, насыплем гадюке вредному“. Вот и всыпали. Сережке ничего, а меня, наверное, выгонят».
Уже давно началась эта вражда с отцом Василием. Как-то подрался Павка с Левчуковым Мишкой, и его оставили «без обеда». Чтобы не шалил в пустом классе, учитель привел шалуна к старшим, во второй класс. Павка уселся на заднюю скамью.
Учитель, сухонький, в черном пиджаке, рассказывал про землю, светила. Павка слушал, разинув рот от удивления, что земля уже существует много миллионов лет и что звезды тоже вроде земли. До того был удивлен услышанным, что даже пожелал встать и сказать учителю: «В законе божием не так написано», но побоялся, как бы не влетело.
По закону божию поп всегда ставил Павке пять. Все тропари, Новый и Ветхий завет знал он назубок: твердо знал, в какой день что произведено богом. Павка решил расспросить отца Василия. На первом же уроке закона, едва поп уселся в кресло, Павка поднял руку и, получив разрешение говорить, встал:
– Батюшка, а почему учитель в старшем классе говорит, что земля миллион лет стоит, а не как в законе божием – пять тыс… – и сразу осел от визгливого крика отца Василия:
– Что ты сказал, мерзавец? Вот ты как учишь слово божие!
Не успел Павка и пикнуть, как поп схватил его за оба уха и начал долбить головой об стенку. Через минуту, избитого и перепуганного, его выбросили в коридор.
Здорово попало Павке и от матери.
На другой день пошла она в школу и упросила отца Василия принять сына обратно. Возненавидел с тех пор попа Павка всем своим существом. Ненавидел и боялся. Никому не прощал он своих маленьких обид: не забывал и попу незаслуженную порку, озлобился, затаился.
Много еще мелких обид перенес мальчик от отца Василия: гонял его поп за дверь, целыми неделями в угол ставил за пустяки и не спрашивал у него ни разу уроков, а перед пасхой из-за этого пришлось ему с неуспевающими к попу на дом идти сдавать. Там, на кухне, и всыпал Павка махры в пасхальное тесто.
Никто не видел, а все же поп сразу узнал, чья это работа, …Урок окончился, детвора высыпала во двор и обступила Павку. Он хмуро отмалчивался. Сережка Брузжак из класса не выходил, чувствовал, что и он виноват, но помочь товарищу ничем не мог.
В открытое окно учительской высунулась голова заведующего школой Ефрема Васильевича, и густой бас его заставил Павку вздрогнуть.
– Пошлите сейчас же ко мне Корчагина! – крикнул он.
И Павка с заколотившимся сердцем пошел в учительскую.
Хозяин станционного буфета, пожилой, бледный, с бесцветными, вылинявшими глазами, мельком взглянул на стоявшего в стороне Павку:
– Двенадцать, – ответила мать.
– Что же, пусть останется. Условие такое: восемь рублей в месяц и стол в дни работы, сутки работать, сутки дома – и чтоб не воровать.
– Что вы, что вы! Воровать он не будет, я ручаюсь, – испуганно сказала мать.
– Ну, пусть начинает сегодня же работать, – приказал хозяин и, обернувшись к стоящей рядом с ним за стойкой продавщице, попросил: – Зина, отведи мальчика в судомойню, скажи Фросеньке, чтобы дала ему работу вместо Гришки.
– Ты уж, Павлушка, постарайся, не срамись. И, проводив сына грустным взглядом, пошла к выходу.
В судомойне шла работа вовсю: гора тарелок, вилок, ножей высилась на столе, и несколько женщин перетирали их перекинутыми через плечо полотенцами. Рыженький мальчик с всклокоченными, нечесаными волосами, чуть старше Павки, возился с двумя огромными самоварами.
Судомойня была наполнена паром из большой лохани с кипятком, где мылась посуда, и Павка первое время не мог разобрать лиц работавших женщин. Он стоял, не зная, что ему делать и куда приткнуться.
Продавщица Зина подошла к одной из моющих посуду женщин и, взяв ее за плечо, сказала:
– Вот, Фросенька, новый мальчик вам сюда вместо Гришки. Ты ему растолкуй, что надо делать.
Обращаясь к Павке и указав на женщину, которую только что назвала Фросенькой, Зина проговорила:
– Она здесь старшая. Что она тебе скажет, то и делай. – Повернулась и пошла в буфет.
– Хорошо, – тихо ответил Павка и вопросительно взглянул на стоявшую перед ним Фросю. Та, вытирая пот со лба, глядела на него сверху вниз, как бы оценивая его достоинства, и, подвертывая сползавший с локтя рукав, сказала удивительно приятным, грудным голосом:
«Тетка эта, видно, ничего», – решил он про себя и, осмелев, обратился к Фросе:
Онлайн чтение книги Как закалялась сталь
Глава седьмая
Рядом с санаторием ЦК – большой сад центральной поликлиники. Через него коммунаровцы проходили к себе, возвращаясь с моря. Здесь, под тенью густой чинары, у высокой, из серого известняка стены любил отдыхать Корчагин. Сюда редко кто заглядывал. Отсюда можно было наблюдать оживленное движение людей по аллеям и дорожкам сада, по вечерам слушать музыку, будучи вдали от раздражающей сутолоки большого курорта.
И сегодня Корчагин забрался сюда. С удовольствием прилег на плетеную качалку и, разморенный морской ванной и солнцем, задремал. Мохнатое полотенце и недочитанный «Мятеж» Фурманова лежали на соседней качалке. Первые дни в санатории его не покидало состояние напряженной нервозности, не прекращались головные боли. Профессора все еще изучали его сложное и редкостное заболевание. Многократные выстукивания и выслушивания надоедали Павлу и утомляли его. Ординатор со странной фамилией Иерусалимчик, симпатичная партийка, с трудом находила своего пациента и терпеливо уговаривала пойти с ней к тому или другому специалисту.
– Честное слово, я устал от всего этого, – говорил Павел. – Пять раз в день рассказывай одно и то же. Не была ли сумасшедшей ваша бабушка, не болел ли ревматизмом ваш прадедушка. А черт его знает, чем он болел, я его и в глаза не видел! Потом каждый пытается уговорить меня сознаться, что я болел гонореей или еще чем-нибудь похуже, а мне за это, признаюсь, хочется стукнуть кого-нибудь но лысине. Дайте мне возможность отдохнуть! А-то, если меня будут изучать все полтора месяца, я стану социально опасным.
Иерусалимчик смеялась, отвечала шуткой, но уже через несколько минут, взяв его под руку и по дороге рассказывая что-нибудь занимательное, приводила к хирургу.
Сегодня осмотра не предвиделось. До обеда час. Сквозь дремоту Павел уловил чьи-то шаги. Глаз не открыл: «Подумает, что сплю, и уйдет». Напрасная надежда: скрипнула качалка, кто-то сел. Тонкий запах духов подсказывал, что рядом сидит женщина. Открыл глаза. Первое, что он увидел, – ослепительно белое платье и загорелые ноги в сафьяновых чувяках, затем стриженную по-мальчишески головку, два огромных глаза, ряд острых, как у мышонка, зубов. Она улыбнулась смущенно:
– Извините, я, кажется, вам помешала?
Корчагин промолчал. Это было не совсем вежливо, но у него еще была надежда, что соседка уйдет.
Она перелистывала «Мятеж».
– Скажите, товарищ, вы из санатория ЦК?
Корчагин нетерпеливо шевельнулся. «Откуда ее принесло? Отдохнул, называется. Сейчас, наверно, спросит, чем я болен. Придется уходить». Он сказал неласково:
– А я как будто видела вас там.
Павел уже подымался, когда сзади грудной женский голос спросил:
– Ты чего сюда забралась, Дора?
На край качалки присела загорелая полная блондинка в пляжном санаторном костюме. Она мельком посмотрела на Корчагина:
– Я вас где-то видела, товарищ. Вы не в Харькове работаете?
Корчагин решил закончить эти длительные переговоры.
– В ассенизационном обозе! – и невольно вздрогнул от их хохота.
– Нельзя сказать, чтобы вы были очень вежливы, товарищ.
Так началась их дружба, и Дора Родкина, член бюро харьковского горкома партии, не раз вспоминала смешное начало знакомства.
Неожиданно в саду санатория «Таласса», куда Корчагин пришел на один из послеобеденных концертов, он встретился с Жарким.
И, как ни странно, свел их фокстрот.
После жирной певицы, исполнявшей с яростной жестикуляцией «Пылала ночь восторгом сладострастья», на эстраду выскочила пара. Он – в красном цилиндре, полуголый, с какими-то цветными пряжками на бедрах, но с ослепительно белой манишкой и галстуком. Одним словом, плохая пародия на дикаря. Она – смазливая, с большим количеством материи на теле. Эта парочка, под восхищенный гул толпы нэпманов с бычьими затылками, стоящих за креслами и койками санаторных больных, затрусилась на эстраде в вихлястом фокстроте. Отвратительнее картины нельзя было себе представить. Откормленный мужик в идиотском цилиндре и женщина извивались в похабных позах, прилипнув друг к другу. За спиной Павла сопела какая-то жирная туша. Корчагин повернулся было уходить, как в переднем ряду, у самой эстрады, кто-то поднялся и яростно крикнул:
– Довольно проституировать! К черту!
Павел узнал Жаркого.
Тапер оборвал игру, скрипка взвизгнула последний раз и утихла.
Пара на эстраде перестала извиваться. На того, кто кричал, злобно зашикали за стульями:
– Какое хамство – прервать номер!
– Вся Европа танцует!
Но из группы коммунарцев разбойничьи свистнул в четыре пальца секретарь череповецкого укомола Сережа Жбанов. Его поддержали другие, и парочку с эстрады словно ветром сдуло. Трепач конферансье, похожий на разбитного лакея, заявил публике, что труппа уезжает.
– Катись колбаской по Малой Спасской! Скажи деду – в Москву еду! – под общий хохот проводил его какой-то молодой парнишка в санаторном халате.
Корчагин разыскал в первых рядах Жаркого. Долго сидели у Павла в комнате. Ваня работал агитпропом в одном из окружкомов партии.
– А ты знаешь, у меня есть жена. Скоро будет или дочь, или сын, – сказал Жаркий.
– Ого, кто же твоя жена? – удивился Корчагин. Жаркий вынул из бокового кармана карточку и показал Павлу:
На снимке был он и Анна Борхарт.
– А Дубава где? – еще более удивляясь, спросил Павел.
– Дубава в Москве. Он ушел из комвуза после исключения из партии и теперь учится в МВТУ. По слухам, его восстановили, а зря! Отравленный он человек… Знаешь, где Игнат? Он сейчас замдиректора судостроительного завода. Об остальных мало знаю. Оторвались мы друг от друга. Работаем в разных уголках страны, а все же как приятно встретиться и вспомнить старое! – говорил Жаркий.
В комнату вошла Дора и с ней несколько человек. Высокий тамбовец закрыл дверь. Дора взглянула на орден Жаркого и спросила у Павла:
– Твой товарищ – член партии? Где он работает?
Не понимая, в чем дело, Корчагин рассказал вкратце о Жарком.
– Тогда пусть останется. Только что приехали из Москвы товарищи. Они расскажут нам последние партийные новости. Решили собраться у тебя на своего рода закрытое заседание, – объяснила Дора.
Почти все собравшиеся были старые большевики, за исключением Павла и Жаркого. Член МКК [13] МКК – Московская Контрольная Комиссия Барташев рассказал о новой оппозиции, возглавляемой Троцким, Зиновьевым и Каменевым.
– Наше присутствие на местах в такой напряженный момент необходимо, – закончил Барташев. – Я выезжаю завтра.
Через три дня после собрания в комнате Павла санаторий досрочно опустел. Выехал и Павел, не пробыв положенного срока.
В ЦК комсомола долго не задерживали. Корчагин получил назначение секретарем окружкома в одном из промышленных округов, и уже через неделю городской актив организации слушал его первую речь.
Глубокой осенью автомобиль окружкома партии, на котором ехал Корчагин с двумя работниками в один из отдаленных от города районов, свалился в придорожную канаву и перевернулся.
Покалечились все. У Корчагина оказалось раздавленным колено правой ноги. Через несколько дней он был привезен в хирургический институт в Харькове. Врачебный консилиум после осмотра распухшего колена и рентгеновских снимков высказался за немедленную операцию.
– Тогда завтра утром, – сказал в заключение тучный профессор, возглавлявший консультацию, и поднялся. Вслед за ним вышли и остальные.
Маленькая светлая палата на одного. Безукоризненная чистота и давно им забытый специфический запах лазарета. Корчагин огляделся. Тумбочка с белоснежной скатертью, белый табурет – и все.
Санитарка принесла ужин.
Павел от него отказался. Полусидя на кровати, он писал письма. Боль в ноге мешала думать, есть не хотелось.
Когда четвертое письмо было дописано, дверь в палату тихо открылась, и Корчагин увидел у своей кровати молодую женщину в белом халате и такой же шапочке.
В предвечерних сумерках уловил тонко вычерченные брови и большие глаза, казавшиеся черными. В одной руке она держала портфель, в другой – лист бумаги и карандаш.
– Я ваш ординатор, – сказала она, – сегодня дежурю. Сейчас займусь допросом, и вам волей-неволей придется рассказать о себе все.
Женщина приветливо улыбнулась. Улыбка сделала «допрос» менее неприятным.
Целый час Корчагин рассказывал не только о себе, но и о прабабушках.
В операционной несколько человек с завязанными марлей носами.
– Не смотрите туда, товарищ Корчагин, это неприятно отражается на нервах, – тихо проговорила она.
– Вы о чьих нервах говорите, доктор? – И Корчагин насмешливо улыбнулся.
Через несколько минут плотная маска закрыла ему лицо, профессор сказал:
– Не волнуйтесь, сейчас будем давать хлороформ. Дышите глубоко, через нос, и считайте.
Приглушенный голос из-под маски спокойно ответил:
– Хорошо. Заранее прошу извинения за возможные непечатные выражения.
Профессор не удержался от улыбки.
Первые капли хлороформа, удушливый, отвратительный запах.
Корчагин глубоко вздохнул и, стараясь выговаривать отчетливо, начал считать. Так вступал он в первый акт своей трагедии.
Артем разорвал конверт почти пополам и, почему-то волнуясь, развернул письмо. Схватил глазами первые строки, бежал по ним не отрываясь:
«Артем! Мы очень редко пишем друг другу. Раз, иногда два раза в год! Разве дело в количестве? Ты пишешь, что уехал из Шелетовки с семьей в казатинское депо, чтобы оторвать корни. Понимаю, что эти корни – отсталая, мелкособственническая психология Стеши, ее родни и прочее. Переделывать людей типа Стеши трудно, боюсь, что тебе это даже не удастся. Говорить, «трудно учиться под старость», но у тебя это идет неплохо. Ты не прав, что так упрямо отказываешься уходить с производства на работу председателя горсовета. Ты воевал за власть? Так бери же ее. Завтра же бери горсовет и начинай дело.
Теперь о себе. У меня творится что-то неладное. Я стал часто бывать в госпиталях, мена два раза порезали, пролито немало крови, потрачено немало сил, а никто еще мне не ответил, когда этому будет конец.
Нет для меня в жизни ничего более страшного, как выйти из строя. Об этом даже не могу и подумать. Вот почему я иду на все, но улучшения нет, а тучи все больше сгущаются. После первой операции я, как только стал ходить, вернулся на работу, но меня вскоре привезли опять. Сейчас получил билет в санаторий «Майнак» в Евпатории. Завтра выезжаю. Не унывай, Артем, меня ведь трудно угробить. Жизни у меня вполне хватит на троих. Мы еще работнем, братишка. Береги здоровье, не хватай по десяти пудов. Партии потом дорого обходится ремонт. Годы дают нам опыт, учеба – знание, и все это не для того, чтобы гостить по лазаретам. Жму твою руку.
В то время когда Артем, хмуря свои густые брови, читал письмо брата, Павел в больнице прощался с Бажановой. Подавая ему руку, она спросила:
– В Крым уезжаете завтра? Где же вы проведете сегодняшний день?
– Сейчас придет товарищ Родкина. Сегодняшний день и ночь я проведу в ее семье, а утром она меня проводит на вокзал.
Бажанова знала Дору, часто приезжавшую к Павлу.
– Помните, товарищ Корчагин, наш разговор о том, что вы перед отъездом встретитесь с моим отцом? Я ему подробно рассказывала о вашем здоровье. Мне хочется, чтобы он вас посмотрел. Это можно сделать сегодня вечером.
Корчагин немедленно согласился.
В тот же вечер Ирина Васильевна вводила Павла в просторный кабинет своего отца.
Знаменитый хирург в присутствии дочери внимательно осмотрел Корчагина. Ирина привезла из клиники рентгеновские снимки и все анализы. Павел не мог не заметить внезапную бледность на лице Ирины Васильевны после одной пространной реплики отца, произнесенной по-латыни. Корчагин смотрел на большую лысую голову профессора, пытался что-нибудь прочесть в его пронзительных глазах, но Бажанов был непроницаем.
Когда Павел оделся, Бажанов вежливо простился с ним: он уезжал на какое-то заседание и поручил дочери рассказать свое заключение.
В комнате Ирины Васильевны, обставленной с изысканным вкусом, Корчагин прилег на диван, ожидая, когда Бажанова заговорит. Но она не знала, как начать, что сказать; ей было очень трудно. Отец заявил ей, что медицина не имеет пока средств, могущих приостановить губительную работу идущего в организме Корчагина воспалительного процесса. Он высказывался против хирургических вмешательств. «Этого молодого человека ожидает трагедия неподвижности, и мы бессильны ее предотвратить».
Как врач и друг, она не нашла возможным сказать все и в осторожных выражениях передала Корчагину лишь маленькую часть правды.
– Я уверена, товарищ Корчагин, что евпаторийские грязи создадут перелом и вы сможете осенью вернуться к работе.
Говоря это, она забыла, что за ней все время наблюдают два острых глаза.
– Из ваших слов, вернее, из всего того, что вы не договариваете, я вижу всю серьезность положения. Помните, я просил вас всегда говорить со мной откровенно. От меня ничего не надо скрывать, я не упаду в обморок и не зарежусь. Но я очень хочу знать, что меня ожидает впереди, – произнес Павел.
Бажанова отделалась шуткой.
В этот вечер Павел так и не узнал правды о своем завтрашнем дне. Когда они прощались, Бажанова тихо сказала;
– Не забывайте о моей дружбе к вам, товарищ Корчагин. В вашей жизни возможны всякие положения. Если вам понадобится моя помощь или совет, пишите мне. Я сделаю все, что будет в моих силах.
Она смотрела из окна, как высокая фигура в кожанке, тяжело опираясь на палку, двигалась от подъезда к извозчичьей пролетке.
Опять Евпатория. Южный зной. Крикливые загорелые люди в вышитых золотом тюбетейках. Автомобиль в десять минут доставляет пассажиров к двухэтажному из серого известняка зданию санатория «Майнак».
Дежурный врач разводит приехавших по комнатам.
– Вы по какой путевке, товарищ? – спросил он Корчагина, останавливаясь против комнаты под № 11.
– Тогда мы вас поместим здесь вместе с товарищем Эбнером. Он немец и просил дать ему соседа русского, – объяснил врач и постучал. Из комнаты послышался ответ на ломаном русском языке.
В комнате Корчагин поставил свой чемодан и обернулся к лежащему на кровати светловолосому мужчине с красивыми живыми голубыми глазами. Немец встретил его добродушной улыбкой.
– Гут морген, геноссен. Я хотел сказать, ждравствуй, – поправился он и протянул Павлу бледную, с длинными пальцами руку.
Через несколько минут Павел сидел у его кровати, и между ними происходил оживленный разговор на том «международном» языке, где слова играют подсобную роль, а неразобранную фразу дополняют догадка, жестикуляции, мимика – вообще все средства неписаного эсперанто. [14] Эсперанто – искусственный международный язык, созданный в 70-х годах XIX века. Павел знал уже, что Эбнер – немецкий рабочий.
В гамбургском восстании 1923 года Эбнер получил пулю в бедро, и вот сейчас старая рана открылась и свалила его в постель. Несмотря на страдания, он держался бодро и этим сразу снискал уважение Павла.
Лучшего соседа Корчагин и не мечтал иметь. Этот не будет рассказывать о своих болезнях с утра до вечера и ныть.
Наоборот, с ним забудешь и свои невзгоды.
«Жаль только, что я по-немецки ни в зуб ногой», – подумал он.
В уголке сада несколько качалок, стол из бамбука, две коляски. Здесь после лечебных процедур проводили весь день пятеро, прозванных больными «Исполком Коминтерна».
В коляске полулежал Эбнер, в другой – Корчагин, которому запретили ходить, остальные трое были: тяжеловесный эстонец Вайман – работник Наркомторга Крымской республики, Марта Лауринь-латышка, кареглазая молодая женщина, похожая на восемнадцатнлетнюю девушку, и Леденев – высокий богатырь с седыми висками, сибиряк. Действительно, здесь были пять национальностей: немец, эстонец, латышка, русский и украинец. Марта и Вайман владели немецким языком, и Эбнер пользовался ими как переводчиками. Павла и Эбнера сдружила общая комната. Марту и Ваймана сблизило с Эбнером знание языка, а Леденева с Корчагиным – шахматы.
До приезда Иннокентия Павловича Леденева Корчагин был шахматным «чемпионом» в санатории. Он отнял это звание у Ваймана после упорной борьбы за первенство. Вайман был побежден, и это вывело флегматичного эстонца из равновесия. Он долго не мог простить Корчагину своего поражения. Но вскоре в санатории появился высокий старик, необычайно молодо выглядевший в свои пятьдесят лет, и предложил Корчагину сыграть партию. Корчагин, не подозревая об опасности, спокойно начал ферзевый гамбит, на который Леденев ответил дебютом центральных пешек. Как «чемпион», Павел должен был играть с каждым вновь приезжающим шахматистом. Смотреть эти партии постоянно собиралось много народу. Уже с девятого хода Корчагин увидел, как его сдавливают мерно наступающие пешки Леденева. Корчагин понял, что перед ним опасный противник: напрасно Павел отнесся к этой игре так неосторожно.
После трехчасового сражения, несмотря на все усилия, на все напряжение, Павел принужден был сдаться. Он увидел свой проигрыш раньше, чем кто-либо из окружающих.
Посмотрел на своего партнера. Леденев улыбнулся отечески добро. Ясно, что он тоже видел его поражение. Эстонец, с волнением и нескрываемым желанием поражения Корчагина, еще ничего не замечал.
– Я всегда держусь до последней пешки, – сказал Павел, и Леденев одобрительно кивнул головой в ответ на эту одному ему понятную фразу.
Корчагин сыграл с Иннокентием Павловичем десять партий в течение пяти дней, из них проиграл семь, выиграл две и одну вничью.
– Ай спасибо, товарищ Леденев! Как вы ему нахлопали! Так ему и надо! Нас, старых шахматистов, всех обставил, но и сам на старике сорвался. Ха-ха-ха.
– Что, неприятно проигрывать? – допекал он своего побежденного победителя.
Корчагин потерял звание «чемпиона», но вместо этой игрушечной чести нашел в Иннокентии Павловиче человека, ставшего ему впоследствии дорогим и близким. Поражение Корчагина на шахматном поле было не случайное. Он уловил лишь поверхностную стратегию шахматной игры, шахматист проиграл мастеру, знающему все тайны игры.
У Корчагина и Леденева была одна общая дата: Корчагин родился в тот год, когда Леденев вступил в партию. Оба были типичные представители молодой и старой гвардии большевиков. У одного – большой жизненный и политический опыт, годы подполья, царских тюрем, потом – большой государственной работы; у другого – пламенная юность и всего лишь восемь лет борьбы, могущих сжечь не одну жизнь. И оба они – старый и молодой – имели горячие сердца и разбитое здоровье.
– Вайман, ты бы спросил, – может быть, нам совсем не по вкусу твое «остроумие».
– Я вообще не понимаю, как это у тебя совмещается… – неспокойным тоном начинал Корчагин.
Вайман оттопыривал мясистую губу, и узкие глазки его насмешливо скользили по лицам.
– Придется ввести инспектуру морали при Главполитпросвете и рекомендовать Корчагина старшим инспектором. Я еще понимаю Марту, у нее профессиональная женская оппозиция, но Корчагин хочет казаться невинным мальчиком, чем-то вроде комсомольского младенчика… И притом вообще не люблю, когда яйца кур учат.
После такого возбужденного спора о коммунистической этике вопрос о сальных анекдотах был поставлен на принципиальное обсуждение. Марта перевела Эбнеру точки зрения.
– Эротише анекдот-это не очень карашо, я солидаризирован с Павлюша, – высказался Адам.
Вайману пришлось отступить. Он как мог отшучивался, но анекдотов больше не рассказывал.
Марту Корчагин считал комсомолкой. На глазок дал ей девятнадцать лет. Каково же было его удивление, когда однажды в разговоре с ней он узнал, что она член партии с семнадцатого года, что ей тридцать один и что она была одним из активных работников латышской компартии. В восемнадцатом году белые приговорили ее к расстрелу, а вслед за тем она была обменена Советским правительством вместе с другими товарищами. Сейчас она работала в «Правде» и одновременно кончала вуз. Как началось их сближение, Корчагин не уловил, но маленькая латышка, часто бывавшая у Эбнера, стала неразлучной с «пятеркой».
Подпольщик Эглит, тоже латыш, лукаво подшучивал над ней,
– Марточка, а как же бедный Озол в Москве? Нельзя же так!
По утрам, за минуту до звонка, в санатории голосисто кричал петух. Эбнер идеально его копировал. Все старания персонала найти неизвестно как забравшегося в санаторий петуха ни к чему не приводили. Эбнеру это доставляло большое удовольствие.
В конце месяца Корчагин почувствовал себя худо. Врачи уложили его в постель. Эбнера это очень огорчило. Он полюбил этого молодого большевика, никогда не унывающего, жизнерадостного, с такой кипучей энергией и так рано потерявшего здоровье.
Когда же Марта рассказала Эбнеру, что врачи предсказывают Корчагину трагическую будущность, Адам взволновался.
До самого отъезда из санатория Корчагину не разрешали ходить.
Павлу удавалось скрывать свои страдания от окружающих, одна Марта догадывалась о них по необычайной бледности его лица. За неделю до отъезда Павел получил из украинского ЦК письмо, где сообщалось, что отпуск ему продлен на два месяца и что, согласно санаторному заключению, возвращение его на работу при теперешнем здоровье невозможно.
Вместе с письмом были присланы деньги.
Неожиданно пришло письмо от матери. Старушка писала, что недалеко от Евпатории, в портовом городе, живет ее давнишняя подруга Альбина Кюцам, с которой мать не виделась уже пятнадцать лет, к что она очень просит сына заехать к ней. Это случайное письмо сыграло большую роль в жизни Павла.
Через неделю санаторное землячество тепло проводило Корчагина на пристань. На прощанье Эбнер горячо обнял и поцеловал Павла, как брата. Марта же исчезла, и Павел уехал, не простившись с ней. А на следующее утро фаэтон, привезший Корчагина с пристани, подкатил к маленькому домику в небольшом саду, и Корчагин послал своего провожатого спросить, здесь ли живут Кюцам.
Семья Кюцам состояла из пяти человек: Альбина Кюцам-мать, пожилая полная женщина с тяжелым, придавливающим взором черных глаз и со следами былой красоты на старом лице, ее две дочери – Леля и Тая, маленький сынишка Лели и старик Кюцам, неприятный толстяк, похожий на борова.
Старик служил в кооперативе, младшая дочь Тая ходила на черную работу, старшая, Леля, в прошлом машинистка, недавно разошлась со своим мужем, пьяницей и хулиганом, и сидела без работы. Дни она проводила дома, возилась с сынишкой, помогала по хозяйству матери.
Кроме дочерей, был еще сын Жорж, но сейчас он находился в Ленинграде.
Семья Кюцам радушно приняла Корчагина. Только старик окинул гостя недобрым, настороженным взглядом.
Корчагин терпеливо рассказывал Альбине все, что он знал из семейной хроники Корчагиных, попутно сам расспрашивал о житье-бытье.
Леле было двадцать два года. Стриженая простецкая шатенка с широким открытым лицом, она сразу же стала с Павлом на приятельскую ногу и охотно посвящала его во все семейные секреты. От нее Корчагин узнал, что старик деспотически грубо зажал всю семью, убивая всякую инициативу и малейшее проявление воли. Ограниченный, узколобый, придирчивый до мелочности, он держал семью в вечном страхе и этим снискал себе глубокую неприязнь детей и глубокую ненависть жены, все двадцать пять лет боровшейся против его деспотизма. Дочери постоянно становились на сторону матери, и эти беспрерывные семейные ссоры отравляли им жизнь.
Так проходили дни, заполненные бесконечными мелкими и большими обидами.
Вторым уродом в семье был Жорж. Судя по рассказам Лели, это был типичный хлыщ, задавака и бахвал, любитель хорошо поесть и с шиком одеться, не дурак выпить. Кончив девятилетку, Жорж – любимец матери – потребовал от нее денег для поездки в столичный город.
– Я поеду в университет. Пусть продаст Леля свое кольцо, а ты свои вещи. Мне нужны деньги, а где вы их достанете – мне все равно.
Жорж знал хорошо, что мать ему ни в чем не откажет, и пользовался этим самым бессовестным образом. К сестрам относился пренебрежительно, свысока, считая их ниже себя. Все средства, какие удавалось урвать от старика, и заработанные Таей деньги мать посылала сыну. А тот, с треском провалившись на экзамене, нескучно жил у своего дядьки, терроризируя мать телеграммами о присылке денег.
Младшую, Таю, Корчагин – увидел лишь поздно вечером. Мать в сенях шепотом рассказывала ей о приезде гостя. Здороваясь с Павлом, она смущенно подала ему руку и до кончиков маленьких ушей покраснела перед незнакомым молодым человеком. Павел не сразу отпустил ее крепкую, с ощутимыми бугорками мозолей руку.
Тае отел девятнадцатый год. Она не была красавицей, но большие карие глаза, тонкие, монгольского рисунка брови, красивая линия носа и свежие упрямые губы делали ее привлекательной; молодой упругой груди тесно под полосатой рабочей блузкой.
Сестры жили в двух крошечных комнатках. В комнате Таи – узкая железная кровать, комод, уставленный разными безделушками, на нем небольшое зеркало, а на стене десятка три фотографий и открыток. На окне две цветочные банки с пунцовой геранью и бледно-розовыми астрами. Кисейная занавеска подобрана голубой тесемкой.
– Тая не любит пускать в свою комнату представителей мужского пола, а для вас, видите, делается исключение, – шутила над сестрой Леля.
На другой день вечером семья пила чай на половине стариков. Тая была у себя в комнате и оттуда прислушивалась к общему разговору. Кюцам сосредоточенно размешивал сахар в стакане и зло поглядывал поверх очков на сидящего перед ним гостя.
– Семейные законы теперешние осуждаю, – говорил он. – Захотел – женился, а захотел – разженился. Полная свобода.
Старик поперхнулся и закашлялся. Отдышавшись, показал на Лелю:
– Вот со своим хахалем сошлась, не спросясь, и разошлась, не спрашивая. А теперь, извольте радоваться, корми ее и чьего-то ребенка. Безобразие!
Леля мучительно покраснела и прятала от Павла глаза, полные слез.
– А что же, по-вашему, она должна была с этим паразитом жить? – спросил Павел, не спуская со старика своего вспыхивающего дикими огоньками взгляда.
– Надо было смотреть, за кого выходишь.
В разговор вмешалась Альбина. С трудом сдерживая свое негодование, она прерывисто заговорила:
– Послушай, старик, зачем ты заводишь эти разговоры при чужом человеке? Можно о чем-нибудь другом, а не об этом.
Старик дернулся в ее сторону:
– Я знаю, что говорю! С каких это пор мне замечания стали делать?
Ночью Павел долго думал о семье Кюцам. Случайно занесенный сюда, он невольно становился участником семейной драмы. Он думал над тем, как помочь матери и дочерям выбраться из этой кабалы. Его личная жизнь затормаживала ход, перед ним самим вставали неразрешенные вопросы, и сейчас труднее, чем когда бы то ни было предпринимать решительные действия.
Выход был один: расколоть семью – матери и дочерям уйти навсегда от старика. Но это было не так просто. Заниматься этой семейной революцией он был не в состоянии, через несколько дней он должен уехать и, может быть, больше никогда не встретится с этими людьми. Не предоставить ли все своему нормальному течению и не ворошить пыли в этом низеньком и тесном доме? Но отвратительный образ старика не давал ему покоя. Павел создал несколько планов, но все они казались невыполнимыми.
На другой день было воскресенье, и когда Корчагин возвратился из города, дома застал одну Таю. Остальные ушли к родственникам в гости. Павел зашел к ней в комнату и, усталый, присел на стул.
– Ты почему никуда не идешь погулять, развлечься? – спросил он у нее.
– А мне не хочется никуда идти, – тихо ответила она.
Он вспомнил свои ночные планы и решил проверить их. Торопясь, чтобы никто не помешал, начал напрямик:
Тая подняла опущенную голову и тихо ответила:
– Желание у меня есть, а силы – не знаю.
Эта нетвердость в ответе была понятна Корчагину.
– Ничего, Таюша! С этим мы сладим, было бы желание. А скажи ты мне, семья тебя очень привязывает?
Тая ответила не сразу, застигнутая врасплох.
– Мне матери очень жалко, – сказала она наконец. – Отец ее всю жизнь терзал, теперь Жорка из нее все выматывает, а мне ее очень жалко… хотя она меня и не любит так, как Жорку…
Много говорили они в этот день, и незадолго до прихода остальных Павел шутя сказал:
– Удивительно, как тебя старик замуж не согнал за кого-нибудь!
Тая испуганно отмахнулась рукой:
– Я замуж не пойду. Я на Лелю насмотрелась. Ни за что замуж не пойду!
– Значит, зарок на всю жизнь? А если налетит какой-нибудь парень-гвоздь, одним словом, хороший парнишка, – тогда как?
– Не пойду! Все они хорошие, пока под окнами ходят.
Павел примиряюще положил руку на ее плечо:
– Ладно. Неплохо можно прожить и без мужа. Только ты уж очень на ребят неласкова. Хорошо, что ты меня хоть в жениховстве не подозреваешь. А то попало бы на орехи. – И он по-приятельски провел по руке смущенной девушки своей холодной ладонью.
– Такие, как ты, себе других жен ищут. На что мы им сдались? – тихо сказала она.
Через несколько дней поезд уволил Корчагина в Харьков. На вокзале его провожали Тая, Леля и Альбина со своей сестрой Розой. На прощанье Альбина взяла с него слово не забывать молодежь, помочь ей выбраться из ямы. Простились с ним, как с родным, а в глазах Таи стояли слезы. Долго видел из окна белый платочек в руках Лели и полосатую блузку Таи.
В Харькове остановился у своего приятеля Пети Новикова, не желая беспокоить Дору. Отдохнул и поехал в ЦК. Дождался Акима и, когда остались одни, попросил сейчас же отправить на работу. Аким отрицательно мотнул головой:
– Этого нельзя сделать, Павел! У нас есть постановление лечебной комиссии ЦК партии, где записано: «Ввиду тяжелого состояния здоровья направить в Невропатологический институт для лечения, не допуская возвращения к работе».
– Мало ли чего они напишут, Аким! Я у тебя прошу – дай мне возможность работать! Это шатание по клиникам бесполезно.
– Мы не можем ломать решения. Пойми же, Павлушка, что это для тебя же лучше.
Но Корчагин так горячо настаивал, что Аким не мог устоять и под конец согласился.
На другой день Корчагин уже работал в секретной части секретариата ЦК. Ему казалось, что достаточно начать работать, как вернутся утраченные силы. Но с первого же дня он увидел, что ошибался. Он просиживал в своем отделе без перерыва восемь часов, не евши, так как спускаться на завтрак и обед с третьего этажа в соседнюю столовую оказалось не под силу: часто немела то рука, то нога. Иногда все тело лишалось способности двигаться, и его температурило. Когда надо было ехать на работу, он вдруг не находил в себе силы подняться с постели. Пока это проходило, он с отчаянием убеждался, что опаздывает на целый час. В конце концов опоздания ему поставили на вид, и он понял, что это начало самого страшного в его жизни – выхода из строя.
Аким еще дважды помогал ему – передвигал на другую работу, по случилось неизбежное: на второй месяц Павел свалился в постель. Тогда он вспомнил прощальные слова Бажановой и написал ей письмо. Она приехала в тот же день, и от нее он узнал самое основное – что в клинику ему ложиться не обязательно,
– Значит, у меня дела так хороши, что и лечиться не стоит, – пытался он пошутить, но шутка не удавалась.
Как только силы частично вернулись к нему, Павел опять появился в ЦК. На этот раз Аким был неумолим. На его категорическое предложение ложиться в клинику Корчагин глухо ответил:
– Не пойду никуда. Это бесполезно. Узнал из авторитетных источников. Мне остается одно – получить пенсию и подать в отставку. Но этот номер не пройдет. Вы не можете оторвать меня от работы. Мне всего двадцать четыре года, и я не могу доживать свой век с книжечкой инвалида труда, скитаться по лечебницам, зная, что это ни к чему. Вы должны мне дать работу, подходящую для моих условий. Я могу работать на дому или жить где-нибудь в учреждении… только не писарем, который ставит номера на исходящем. Работа должна давать для моего сердца что-то, чтобы я не чувствовал себя на отшибе.
Голос Павла звучал все взволнованнее и звонче.
Аким понимал, какие чувства движут еще недавно огневым парнем. Он понимал трагедию Павла, знал, что для Корчагина, отдавшего свою короткую жизнь партии, отрыв от борьбы и переход в глубокий тыл был ужасен, и он решил сделать все, что в его силах.
– Хорошо, Павел, не волнуйся. Завтра у нас секретариат. Я поставлю о тебе вопрос. Даю слово, что сделаю все.
Корчагин тяжело поднялся и подал ему руку:
Аким молчал. Он знал, что это была не блестящая фраза, а крик тяжело раненного бойца. Он понимал, что говорить и чувствовать иначе такие люди не могут.
Через два дня Аким сообщил Павлу, что ему предоставлена возможность получить ответственную работу в редакции центрального органа, но для этого необходимо проверить возможность его использования на литературном фронте. В редакционной коллегии Павла встретили предупредительно. Заместитель редактора, старая подпольщица, член президиума ЦКК Украины, задала ему несколько вопросов:
– Ваше образование, товарищ?
– Три года начальной школы.
– В партийно-политических школах не были?
– Ну что же, бывает, что и без этого вырабатывается хороший журналист. О вас нам говорил товарищ Аким. Мы можем дать вам работу не обязательно здесь, а на дому, и вообще создать вам подходящие условия. Но для этой работы необходимы все же обширные знания. Особенно в области литературы и языка.
Все это предвещало Павлу поражение. В получасовой беседе выяснилась недостаточность знаний, а в написанной им статье женщина подчеркнула красным карандашом больше трех десятков стилистических неправильностей и немало орфографических ошибок.
– Товарищ Корчагин! У вас есть большие данные. При углубленной работе над собой вы можете стать в будущем литературным работником, но сейчас вы пишете малограмотно. Из статьи видно, что вы не знаете русского языка. Это неудивительно, вы не имели времени учиться. Но использовать вас мы, к сожалению, не можем. Но еще раз повторяю: у вас большие данные. Если вашу статью обработать, не меняя содержания, то она будет прекрасна. А нам нужны люди, умеющие обрабатывать чужие статьи.
Корчагин встал, опираясь на палку. Правая бровь судорожно вздрагивала.
– Что же, я с вами согласен. Какой из меня литератор? Я был хороший кочегар, неплохой монтер. Умел хорошо ездить на коне, будоражить комсу, но на вашем фронте я неподходящий рубака.
На повороте в коридоре чуть не упал. Его схватила какая-то женщина с портфелем:
– Что с вами, товарищ? На вас лица нет!
Корчагин несколько секунд приходил в себя. Потом тихонько отстранил женщину и пошел, налегая на палку.
С этого дня жизнь Корчагина шла под уклон. О работе не могло быть и речи. Все чаще он проводил дни в кровати. ЦК освободил его от работы и просил Главсоцстрах назначить ему пенсию. Пенсия была ему дана вместе с книжкой инвалида труда. ЦК дал ему денег и выдал личное дело с правом выезда, куда он захочет. От Марты пришло письмо. Она звала его к себе погостить и отдохнуть. Павел и без того собирался ехать в Москву со смутной надеждой найти счастье во Всесоюзном ЦК, то есть найти работу, не требующую движения. Но в Москве ему тоже предложили лечиться, обещали поместить в хорошую лечебницу. Он от этого отказался.
Незаметно пробежали девятнадцать дней, прожитых им на квартире Марты и ее подруги Нади Петерсон. Целые дни он оставался один. Марта и Надя уходили с утра и приходили вечером. Павел запоем читал – у Марты было много книг, а вечерами приходили подруги и кое-кто из друзей.
Из портового города приходили письма. Семья Кюцам звала его к себе. Жизнь стягивала свой тугой узел. Там ждали его помощи.
В одно утро Корчагина не стало в тихой квартире в Гусятниковом переулке. Поезд мчал его на юг, к морю, увозя от сырой, дождливой осени к теплым берегам Южного Крыма. Он следил, как пробегали у окна столбы. Плотно были сдвинуты брови, и в темных глазах затаилось упорство.