Нам нужны советские Гоголи и Щедрины
В более кратком виде – «Нам Гоголи и Щедрины нужны» – фраза появилась в печати на полгода раньше, в редакционной статье «Правды» от 7 апреля 1952 года «Преодолеть отставание драматургии». Эта статья – один из самых известных установочных текстов советской идеологии. «Нам не надо бояться показывать недостатки и трудности, – говорилось здесь. – Лечить надо недостатки. Нам Гоголи и Щедрины нужны». В той же статье были пущены в ход такие обороты, как «теория бесконфликтности», «конфликт хорошего с лучшим» и «лакировка действительности».
Редакторы «Правды» самодеятельностью не занимались, а излагали мысли вождя. Мысль о советских Гоголях и Щедриных вождь высказал при обсуждении кандидатур на Сталинские премии 26 февраля 1952 года: «Говорят так, словно у нас нет сволочей. Говорят, что у нас нет плохих людей, а у нас есть плохие и скверные люди. У нас есть еще немало фальшивых людей, немало плохих людей, и с ними надо бороться, и не показывать их – значит, совершать грех против правды. Раз есть зло, значит, надо его лечить. Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины» (согласно записи К. Симонова, опубликованной в его книге «Глазами человека моего поколения», 1988).
Почему в 1952 году Сталину вдруг понадобились Гоголи и Щедрины? Тут возможны только гипотезы. Историк советской литературы Евгений Добренко объясняет это тем, что Сталин готовил новую «большую чистку» в высших эшелонах власти.
Со смертью Сталина надобность в чистке отпала, а вместе с ней – и надобность в Гоголях–Щедриных. В № 3 журнала «Коммунист» за 1957 год этот лозунг фактически осуждался: «Кое-кто неправильно толкует призыв партии поднять бичующую силу нашей сатиры до уровня гоголевской и щедринской. Забывается при этом, что сатира Гоголя и особенно сатира Салтыкова-Щедрина была направлена на расшатывание основ существовавшего тогда строя». Между тем цель советской сатиры совершенно иная – «утверждение советского строя путем критики недостатков».
Эту смену партийной установки сатирик Юрий Благов предвидел уже в 1953 году:
Мы – за смех! Но нам нужны
Чтобы нас не трогали.
Эпиграмма была опубликована в «Крокодиле» сразу же после смерти Сталина. Правда, редактор изменил первую строку («Я – за смех…» вместо «Мы – за смех») и дал заглавие «Осторожный критик».
Сталинско-маленковская формула имела давнюю предысторию. Еще до революции большевистский критик Александр Воровский писал: «Нам виден другой смех – смех Гоголя, Щедрина, Чехова. И нужен их смех» («Литературные заметки», «Ясная заря», 25 окт. 1911). Лев Троцкий в основополагающем для своего времени труде «Литература и революция» (1923) утверждал: «Нам нужны свой “Недоросль”, свое “Горе от ума”, свой “Ревизор”». А за 25 лет до Сталина известный деятель ВКП(б) С.И. Гусев писал: «К сожалению, у нас еще нет наших советских Гоголей и Салтыковых» («Пределы критики», «Известия», 5 мая 1927).
В послесталинскую эпоху роль советского Гоголя и Щедрина играл Аркадий Райкин вместе с авторами «райкинских» текстов. В сатирическом спектакле Вл. Масса и Мих. Червинского «Любовь и три апельсина» (1962) персонаж Райкина, директор Академии смеховедческих наук, разъяснял: «Смех бывает: идейный – безыдейный, оптимистический – пессимистический, нужный – ненужный, наш – не наш, иронический, саркастический, злопыхательский, заушательский, утробный, злобный и… от щекотки». В другой версии этого монолога упоминались еще два вида смеха – «гомерический, софронический». «Софронический» – от имени Анатолия Софронова, автора производственных комедий «Стряпуха» и «Миллион за улыбку».
Софронический смех, собственно, и был идеальным воплощением советской сатиры.
Салтыков-Щедрин
«При доме был разбит большой сад, вдоль и поперек разделенный дорожками на равные куртинки, в которых были насажены вишневые деревья.
Дорожки были окаймлены кустами мелкой сирени и цветочными рабатками, наполненными большим количеством роз, из которых гнали воду и варили варенье. Так как в то время существовала мода подстригать деревья (мода эта проникла в Пошехонье. из Версаля!), то тени в саду почти не существовало, и весь он раскинулся на солнечном припеке, так что и гулять в нем охоты не было. Еще в большем размере были разведены огороды и фруктовый сад с оранжереями, теплицами и грунтовыми сараями. Обилие фруктов и в особенности ягод было такое, что с конца июня до половины августа господский дом положительно превращался в фабрику, в которой с утра до вечера производилась ягодная эксплуатация. Даже в парадных комнатах все столы были нагружены ворохами ягод, вокруг которых сидели группами сенные девушки, чистили, отбирали ягоду по сортам, и едва успевали справиться с одной грудой, как на смену ей появлялась другая. Нынче одна эта операция стоила бы больших денег. В это же время в тени громадной старой липы, под личным надзором матушки, на разложенных, в виде четырехугольников, кирпичах, варилось варенье, для которого выбиралась самая лучшая ягода и самый крупный фрукт. Остальное утилизировалось для наливок, настоек, водиц и проч. Замечательно, что в свежем виде ягоды и фрукты даже господами употреблялись умеренно, как будто опасались, что вот-вот недостанет впрок.
( Читать дальше. Свернуть )
Нам товарищи нужны подобрее щедрины и такие гоголи чтобы нас не трогали
Когда в феврале 1952 года на заседании комитета по премиям его имени товарищ Сталин заказал сатириков: “Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины”, – уже через полгода в отчетном докладе XIX съезду партии товарищ Маленков повторил эти слова в творческом развитии: “Нам нужны советскиеГоголи и Щедрины”. Советские означало “ни на что серьезное не покушающиеся”.
И в скором времени, правда, уже после смерти вождя, среди пишущей братии, вечно компенсирующей иронией свою униженность, разошлась эпиграмма: “Мы – за смех! Но нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали”. Однако и сам отец народов, и фрондерствующие литераторы объединили Щедрина и Гоголя в некую каноническую пару в силу затянувшегося недоразумения. Желчный Щедрин во всей природе не пожелал бы благословить ничего осуществившегося – любая мечта могла быть ему симпатична разве что в стадии гонимости, покуда могла служить обличением иных, господствующих сил. Ведь всякая идеология есть не более чем попытка придать всеобщее значение каким-то личным впечатлениям, а личные впечатления от человеческой природы у Щедрина были более чем безрадостные – в результате щедринская картина мира отличалась от гоголевской не менее, чем “История одного города” и “Пошехонская старина” отличаются от “Тараса Бульбы” и “Старосветских помещиков”. И если бы Щедрин когда-нибудь пожелал воскликнуть: “О Русь моя! Жена моя!”, то беспристрастные мемуаристы немедленно подтвердили бы, что и к жене он относился примерно так же, как к России: “Дура, дура, дура, дура. Ну, куда ее понесло в этакую погоду! Как за малым ребенком смотреть надо… Уж будьте добры, пошлите ей навстречу какие-нибудь теплые вещи!”.
Восторженный же Гоголь вполне возвышенно относился и к монархии, и к православной церкви, и вообще был убежден в глубинном превосходстве русского духа над погрязшим в рационализме Западом. Поэтому Гоголь долго пребывал в простодушном убеждении, что, бичуя казнокрадство, взяточничество, хамство, он помогает власти и народу двигаться к ослепительному общему будущему. И когда его “Ревизор” сторонниками существующего порядка был назван клеветой на Россию, а противниками, наоборот, превознесен в качестве горькой правды о той же самой России, Гоголь был потрясен. Впоследствии он даже пытался доказать, что изображал не людей, а собственные пороки, что государственное устройство Российской империи не требует никакой радикальной перестройки, а просто всем подданным, от чиновников до частных лиц, нужно добросовестно исполнять свои обязанности, однако его книга “Выбранные места из переписки с друзьями”, где он все это проповедовал, принесла ему главным образом проклятия и насмешки.
Все это прекрасно известно всем желающим и отчасти даже нежелающим. Менее известно гоголевское письмо Жуковскому, в котором великий сатирик повторяет на все лады: “Искусство есть примирение с жизнью”. И Гоголь совершенно прав, если как следует осознать, что едва ли не со всеми своими трудностями и лишениями человек может примириться и сам – если ощущает себя красивой и значительной, а не жалкой и ничтожной личностью.
Да вот только без помощи искусства это почти никому удается…
Мы и людей разделяем на своих и чужих прежде всего по тому, разделяют они или не разделяют наши духоподъемные грезы. И защитить эти грезы мы можем либо возвышая “своих” и себя вместе с ними, либо принижая своих обидчиков. Гоголь пользовался и первым, и вторым методом – Щедрин только первым: принижением врагов. Однако у Гоголя и приниженные, враги оставались забавными и совсем не страшными, едва ли не милыми, с кем примириться совсем не трудно, а у Щедрина они бывали и страшными, и мерзкими, и утешительным в их образе для нас было одно: мы явно были лучше. А вот Гоголь в своей многократно и поделом осмеянной книге осмелился сказать нечто обратное: мы вовсе не лучше, мы виновны не менее, чем наши обидчики. Именно этого ему и не простили либералы, для кого, как людей интеллигентных, политические убеждения были и остаются лишь средством морального самовозвеличивания. Ведь интеллигентом человека делают вовсе не знания, но забота о красоте своего морального облика. И если во всяком начинании его волнует прежде всего собственная красота, а не практический результат, – значит он интеллигент, если даже ему неизвестно, что Волга впадает в Каспийское море.
Либеральная интеллигенция многократно и заслуженно упрекала Гоголя, что его положительные герои не жизненны. Но разве его Хлестаковы, Ноздревы, Маниловы и Чичиковы так уж и с подлинным верны? Порождения гоголевской сатирической фантазии лишены главного, что делает человека человеком, – они лишены внутреннего мира. У них нет мечтаний, исключая самые карикатурные типа маниловских или хлестаковских, им неведома тоска, страх смерти, боли, старости, у них нет тяжелых воспоминаний об утратах и обидах – нет всего того, что сближает нас даже с самым страшным злодеем или последним дураком, стоит нам заглянуть в их воображение. Гоголевским прохвостам сострадать невозможно, равно как и невозможно ненавидеть их – ими можно только любоваться. Отсутствие внутреннего мира Гоголь возмещает внешней яркостью с такой гениальной избыточностью, что мы замираем перед его созданиями, разинув рот от восхищения.
Покуда он не начинает вместо преувеличенного порока изображать столь же преувеличенную добродетель. Только тогда наше критическое чувство встает на дыбы – ибо преувеличенная добродетель служит нам упреком, тогда как преувеличенный порок, напротив, порождает в нас ощущение собственного превосходства, почти совершенства: уж по сравнению-то с этим жульем мы честны, уж по сравнению-то с этим дурачьем мы умны!
Короче говоря, сатира Гоголя действительно примиряет нас с господствующим злом, а не возмущает против него, и если, призывая на помощь партийному руководству советского Гоголя, тов. Маленков имел в виду нечто подобное, то нельзя не восхититься его государственной и особенно литературоведческой мудростью. Все-таки на литературоведа его совсем не учили.
Впрочем, мы все учились понемногу. Но, тем не менее, прекрасно выучились презирать тех, кому удалось восторжествовать над нами в реальной жизни. Однако у самых благородных из нас это презрение не настолько прочно, чтобы они согласились забавляться образами своих врагов, превратив их в уморительных кукол. Поэтому если бы сегодня явился новый Гоголь, то, скорее всего, он навлек бы на себя упреки в легковесности, в легкомысленной склонности шутить такими святыми вещами, как коррупция и равнодушие к демократии.
Недавно одна английская газета через своего московского корреспондента обратилась ко мне с вопросом: возможен ли в сегодняшней России сатирик гоголевского накала? Вот, мол, Россия царская, недемократическая, позволяла Гоголю весьма обидные обличения. А есть ли в нынешних литературных рядах такие же свободно дышащие и свободно издающиеся обличители нынешней бюрократической системы, казнокрадства, взяточничества и прочих общеизвестных пороков современного российского общества?
Иными словами, живы ли сегодня гоголевские традиции?
Несколько лет назад Союз писателей Петербурга вместе с правительством города учредили литературную премию имени Гоголя. И обнаружилось, что Гоголь породил не одну, а несколько традиций – поэтому премию разделили на три номинации, каждой из которых было присвоено имя какого-то программного произведения Гоголя. Премией “Шинель” награждались произведения, сострадающие судьбе маленького человека; премией “Тарас Бульба” – произведения на “героическую” тему; премия “Нос” предназначалась для фантасмагорий.
И я могу с полной ответственностью утверждать, что хотя ни одну из победивших книг нельзя назвать равновеликой гоголевским архетипам, многие из них даже в эпоху “перестройки” проходили бы в печать с большим трудом, а пройдя, сделались бы хотя бы кратковременной общественной сенсацией. В нынешнюю же эпоху подавления свободы слова все они были опубликованы совершенно свободно и оживление вызвали главным образом среди любителей литературы, но не среди политизированной общественности. Сегодняшняя власть контролирует лишь самые массовые – телевизионные – каналы информации, писателям позволяя забавляться в их песочнице чем заблагорассудится. Как заместитель главного редактора журнала “Нева” могу засвидетельствовать, что за все годы моего редакторства даже самые острые публикации ни разу не вызвали ни малейшей реакции власти.
И эта позиция власти – мели Емеля, твоя неделя – обижает писателей гораздо сильнее, чем прежние преследования.
Нового Гоголя без поддержки власти – поддержки, заключающейся в гонениях и запретах, сегодня создать невозможно.
Да и одной социальной поддержки было бы маловато: чтобы явились новые Щедрины и Гоголи, необходима вера в какой-то высокий идеал – и горечь от поругания этого идеала. И хотя с поруганиями обстоит вполне благополучно, достаточной горечью нам все равно не напитать свое перо, ибо эти поругания уже давно представляются нам чем-то нормальным.
То есть мы сумели примириться с ними и без помощи искусства.
А значит нам больше не нужны ни Щедрины, ни Гоголи.
zotych7
zotych7 zotych7
Нам нужны советские Гоголи и Щедрины
5 октября 1952 года Георгий Маленков выступил с отчетным докладом ЦК перед XIX съездом ВКП(б). Маленков числился среди возможных наследников Сталина, а после смерти Иосифа Виссарионовича заменил его на посту председателя Совмина. Довольно неожиданно он затронул вопрос о сатире:
– Неправильно было бы думать, что наша советская действительность не дает материала для сатиры. Нам нужны советские Гоголи и Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед.
В более кратком виде – «Нам Гоголи и Щедрины нужны» – фраза появилась в печати на полгода раньше, в редакционной статье «Правды» от 7 апреля «Преодолеть отставание драматургии».
Эта статья – один из самых известных установочных текстов советской идеологии. «Нам не надо бояться показывать недостатки и трудности, – говорилось здесь. – Лечить надо недостатки. Нам Гоголи и Щедрины нужны». В той же статье были пущены в ход такие обороты, как «теория бесконфликтности», «конфликт хорошего с лучшим» и «лакировка действительности».
Редакторы «Правды» самодеятельностью не занимались, а излагали мысли вождя. Мысль о советских Гоголях и Щедриных вождь высказал при обсуждении кандидатур на Сталинские премии 26 февраля 1952 года:
– Говорят так, словно у нас нет сволочей. Говорят, что у нас нет плохих людей, а у нас есть плохие и скверные люди. У нас есть еще немало фальшивых людей, немало плохих людей, и с ними надо бороться, и не показывать их – значит совершать грех против правды. Раз есть зло, значит, надо его лечить. Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины.
(По записи Константина Симонова, опубликованной в его книге «Глазами человека моего поколения», 1988.)
Почему в 1952 году Сталину вдруг понадобились Гоголи и Щедрины? Тут возможны только гипотезы. Историк советской литературы Евгений Добренко объясняет это тем, что Сталин готовил новую «большую чистку» в высших эшелонах власти.
Со смертью Сталина надобность в чистке отпала, а вместе с ней – и надобность в Гоголях-Щедриных. В № 3 журнала «Коммунист» за 1957 год этот лозунг фактически осуждался: «Кое-кто неправильно толкует призыв партии поднять бичующую силу нашей сатиры до уровня гоголевской и щедринской. Забывается при этом, что сатира Гоголя и особенно сатира Салтыкова-Щедрина была направлена на расшатывание основ существовавшего тогда строя». Между тем цель советской сатиры совершенно иная – «утверждение советского строя путем критики недостатков».
Эту смену партийной установки сатирик Юрий Благов предвидел уже в 1953 году:
Нам товарищи нужны подобрее щедрины и такие гоголи чтобы нас не трогали
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Борьба Путина с коррупцией: помогут ли вертолеты и «общественники на коротком поводке»?
Эпиграфом и эпилогом к этому материалу можно сделать строки:
Мы — за смех! Но нам нужны
Подобрее Щедрины и такие Гоголи,
Чтобы нас не трогали.
Эта эпиграмма Ю.Н. Благова была опубликована в 12-м номере журнала «Крокодил» за 1953 год. Сталина уже не было, и это был пародийный отклик на те слова «вождя», которые тот произнес в 1952 году при обсуждении кандидатур на Сталинские премии. Как записал свидетель этого выступления К.М. Симонов, Сталин тогда сказал: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины». А в октябре 1952 года Г.М. Маленков на XIX съезде ВКП(б) повторил и уточнил эту сталинскую фразу: «Нам нужны Советские Гоголи и Щедрины».
Вот и сейчас, похоже, опять «наверху» ощутили потребность в таких «гоголях».
Комментарий об этом для ИА REGNUM:
Алтайский политолог Юрий Чернышов: борьба Путина с коррупцией: помогут ли вертолеты и «общественники на коротком поводке»?
По словам алтайского политолога, коррупция, как ржавчина, распространяется все шире и подтачивает основы государственной власти. Снижается уровень легитимности, доверия к власти. Даже в опросе ВЦИОМа, отнюдь не замеченного в вольнодумстве, появилась такая беспощадная характеристика: «Взяточник, вор, жулик, казнокрад, мошенник». Таков самый распространенный ответ россиян на открытый вопрос: что первое приходит в голову, когда слышите «депутат Государственной Думы»?
В ходе «прямой линии» был весьма красноречивый эпизод. В. Путину сказали про плачевное состояние новой дороги к саммиту АТЭС, а также трассы Чита-Хабаровск (той самой, где он в 2010 г. победно проехал перед телекамерами на Ладе Калине). Он вздохнул и ответил: «Я уже, конечно, вряд ли смогу проехаться по ней ещё раз, с учётом дефицита времени, но я использую другие виды транспорта, скажем, вертолётную технику, ещё какие-то. Я посмотрю, что там делается. Но я не могу, конечно, посмотреть на все дороги».
Вот на фоне таких вопросов о массовом расхищении бюджетных средств, а также на фоне очень неудобной для президента темы разоблачения «сердюковщины» и прозвучала идея о необходимости «общественного контроля». Тут же были приведены примеры общественных структур, которые успешно контролируют ситуацию в сфере дорожного строительства, ЖКХ и т.д.
Похоже, в нынешней властной элите зреет понимание: бюрократическая «вертикаль» настолько неконтролируемо подтачивается коррупцией, что ей уже необходимы какие-то внешние подпорки. Да, опыт многих стран свидетельствует о том, что развитое гражданское общество способно эффективно сдерживать злоупотребления властью. Но готова ли наша элита к тому, что общество сможет потребовать ответа не только за ЖКХ и дороги, но и за более серьезные нарушения, которые происходят во власти?
Увы, страх перед независимой общественной инициативой пока сильнее. Это хорошо видно по серии мер, направленных против гражданского общества. Это и новые законодательные запреты против митингов, и попытки наклеить на некоммерческие организации ярлык «иностранных агентов», и проводимые по всей стране тотальные проверки прокуратуры. Власть имущие явно показывают, что готовы работать только с управляемыми ими же организациями. Между тем, настоящее гражданское общество растет именно «снизу», из инициатив самих граждан.
В общем, получается, как в известной эпиграмме из журнала «Крокодил»: «. Нам нужны / Подобрее Щедрины и такие Гоголи, / Чтобы нас не трогали». Да, были в советское время санкционированные сверху «гоголи», был и удерживаемый на коротком поводке «народный контроль». Помогло ли это спасти ту «вертикаль»? Нет. Оздоровить ситуацию способен не имитируемый «сверху», а настоящий, реальный контроль гражданского общества.