Молиться можешь ты свободно но так чтоб слышал бог один таня ходкевич
митрополита Вениамина, мешавшего переходу церковной власти к живоцерковникам. В губерниях и уездах там и здесь арестованы были митрополиты и
не присягал живоцерковному обновленческому напору.
Священнослужители текли обязательной частью каждодневного улова, серебряные седины их мелькали в каждом соловецком этапе.
Попадали с ранних 20-х годов и группы теософов, мистиков, спиритов (группа графа Палена вела протоколы разговоров с духами), религиозные
общества, философы бердяевского кружка. Мимоходом были разгромлены и пересажены «восточные католики» (последователи Владимира Соловьева), группа
массовыми посадками самих верующих православных. Интенсивно изымались, сажались и ссылались монахи и монашенки, так зачернявшие прежнюю русскую
которые верили упорнее и которых теперь на пересылках и в лагерях на долгие годы тоже прозвали монашками.
Правда, считалось, что арестовывают и судят их будто бы не за самую веру, но за высказывание своих убеждений вслух и за воспитание в этом
духе детей. Как написала Таня Ходкевич:
«Молиться можешь ты свободно,
Но. так, чтоб слышал Бог один.»
(За это стихотворение она получила десять лет.) Человек, верующий, что он обладает духовной истиной, должен скрывать ее от. своих детей!!
Религиозное воспитание детей стало в 20-е годы квалифицироваться как 58-10, то есть, контрреволюционная агитация! Правда, на суде еще давали
возможность отречься от религии. Нечасто, но бывало так, что отец отрекался и оставался растить детей, а мать семейства шла на Соловки (все эти
десятилетия женщины проявляли в вере большую стойкость). Всем религиозным давали десятку, высший тогда срок.
(Очищая крупные города для наступающего чистого общества, в те же годы, особенно в 1927-м, вперемешку с «монашками» слали на Соловки и
проституток. Любительницам грешной земной жизни, им давали легкую статью и по три года. Обстановка этапов, пересылок, самих Соловков не мешала
им зарабатывать своим веселым промыслом и у начальства, и у конвойных солдат и с тяжелыми чемоданами через три года возвращаться в исходную
муссаватистов из Азербайджана, дашнаков из Армении, грузинских меньшевиков и туркменов-«басмачей», сопротивлявшихся установлению в Средней Азии
советской власти (первые среднезиатские совдепы были с большим перевесом русских и истолковывались как русская власть). В 1926 году было
Молиться можешь ты свободно но так чтоб слышал бог один таня ходкевич
всем, кому не хватило жизни
об этом рассказать.
и да простят они мне,
что я не всё увидел,
не обо всём догадался.
Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзья ми на примечательную заметку в журнале «Природа» Академии Наук. Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда – замёрзший древний поток, и в нём – замёрзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал учёный корреспондент, что присутствующие, расколов лёд, тут же охотно съели их.
Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду. Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки.
Мы – сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточённой поспешностью кололи лёд; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.
Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона.
А Колыма была – самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛАГ, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, – почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.
Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в её города, навис над её улицами – и всё ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали всё.
Но, будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание.
Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: «Не надо. Не надо ворошить прошлое. Кто старое помянет – тому глаз вон!» Однако доканчивает пословица: «А кто забудет – тому два!»
Идут десятилетия – и безвозвратно слизывают рубцы и язвы прошлого. Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплескивает над ними. И когда-нибудь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его и кости его обитателей, вмёрзшие в линзу льда, – представятся неправдоподобным тритоном.
Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов. Но кому-нибудь когда-нибудь – достанется ли. У тех, не желающих вспоминать, довольно уже было (и ещё будет) времени уничтожить все документы дочиста.
Свои одиннадцать лет, проведенные там, усвоив не как позор, не как проклятый сон, но почти полюбив тот уродливый мир, а теперь ещё, по счастливому обороту, став доверенным многих поздних рассказов и писем, – может быть, сумею я донести что-нибудь из косточек и мяса? – ещё, впрочем, живого мяса, ещё, впрочем, живого тритона.
В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий.
Люди и места названы их собственными именами.
Если названы инициалами, то по соображениям личным.
Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имён, – а всё было именно так.
Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага, – шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах —
Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым.
Из этого списка я хотел бы выделить тех, кто много труда положил в помощь мне, чтоб эта вещь была снабжена библиографическими опорными точками из книг сегодняшних библиотечных фондов или давно изъятых и уничтоженных, так что найти сохранённый экземпляр требовало большого упорства; ещё более – тех, кто помог утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить её.
Но не настала та пора, когда я посмею их назвать[2].
Старый соловчанин Дмитрий Петрович Витковский должен был быть редактором этой книги. Однако полжизни, проведенных там (его лагерные мемуары так и называются «Полжизни»), отдались ему преждевременным параличом. Уже с отнятой речью он смог прочесть лишь несколько законченных глав и убедиться, что обо всём будет рассказано.
А если долго ещё не просветлится свобода в нашей стране, то само чтение и передача этой книги будут большой опасностью – так что и читателям будущим я должен с благодарностью поклониться – от тех, от погибших.
Когда я начинал эту книгу в 1958 году, мне не известны были ничьи мемуары или художественные произведения о лагерях. За годы работы до 1967 мне постепенно стали известны «Колымские рассказы» Варлама Шаламова и воспоминания Д. Витковского, Е. Гинзбург, О. Адамовой-Слиозберг, на которые я и ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, известные всем (так и будет же в конце концов).
Вопреки своим намерениям, в противоречии со своей волей дали безценный материал для этой книги, сохранили много важных фактов, и даже цифр, и сам воздух, которым дышали: чекист М. И. Лацис (Я. Ф. Судрабс); Н. В. Крыленко – главный государственный обвинитель многих лет; его наследник А. Я. Вышинский со своими юристами-пособниками, из которых нельзя не выделить И. Л. Авербах.
Материал для этой книги также представили тридцать шесть советских писателей во главе с Максимом Горьким – авторы позорной книги о Беломорканале, впервые в русской литературе восславившей рабский труд.
чьи рассказы, письма, мемуары и поправки использованы при создании этой книги
Александрова Мария Борисовна
Алексеев Иван Николаевич
Аничкова Наталья Мильевна
Бабич Александр Павлович
Бакст Михаил Абрамович
Баранов Александр Иванович
Баранович Марина Казимировна
Белинков Аркадий Викторович
Бернштам Михаил Семёнович
Бернштейн Анс Фрицевич
Борисов Авенир Петрович
Братчиков Андрей Семёнович
Бугаенко Наталья Ивановна
Бурковский Борис Васильевич
Вайшнорас Юозас Томович
Васильев Владимир Александрович
Васильев Максим Васильевич
Вендельштейн Юрий Германович
Венедиктова Галина Дмитриевна
Виноградов Борис Михайлович
Витковский Дмитрий Петрович
Власов Василий Григорьевич
Войченко Михаил Афанасьевич
Волков Олег Васильевич
Гарасёва Анна Михайловна
Гарасёва Татьяна Михайловна
Герценберг Перец Моисеевич
Гершуни Владимир Львович
Гинзбург Вениамин Лазаревич
Глебов Алексей Глебович
Говорко Николай Каллистратович
Голицын Всеволод Петрович
Гольдовская Виктория Юльевна
Голядкин Андрей Дмитриевич
Голядкина Елена Михайловна
Горшунов Владимир Сергеевич
Григорьев Григорий Иванович
Григорьева Анна Григорьевна
Гродзенский Яков Давыдович
Джигурда Анна Яковлевна
Этот (ещё расширенный) перечень свидетелей впервые оглашаю теперь. – Примеч. 2005 г.
Рассказал уже и о них, моих Невидимках («Бодался телёнок с дубом». М.: Согласие, 1996). – Примеч. 2005 г.
Молиться можешь ты свободно но так чтоб слышал бог один таня ходкевич
класс! необычно 
>>>>>
Копия миллионера
Интересное и легкое чтиво,спасбо >>>>>
Брюссельские убийцы
Захватывающе, но слишком супер пупер 
>>>>>
Как бы не так!
Противоречивое впечатление от книги! >>>>>
Разбитые маски
Сюжет захватывает, как и во всех романах Малышевой! Но почему мужа героини зовут то Виталик, то Виктор. >>>>>
Опыт художественного исследования
Том 1 (части 1 и 2)
М.: Центр «Новый мир» — 1990.
По тексту Собрания сочинений А. И. Солженицына. Вермонт, Париж, YMCA — PRESS, 1980, тома 5 — 7
всем, кому не хватило жизни
об этом рассказать.
И да простят они мне,
что я не всё увидел,
не обо всём догадался.
Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзьями на примечательную заметку в журнале «Природа» Академии Наук. Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда — замёрзший древний поток, и в нём — замёрзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал учёный корреспондент, что присутствующие, расколов лёд, тут же охотно съели их.
Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду. Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки.
Мы — сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточённой поспешностью кололи лёд; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.
Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона.
А Колыма была — самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛАГ, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, — почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.
Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в её города, навис над её улицами — и всё ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все.
Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание.
Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: «Не надо. Не надо ворошить прошлое. Кто старое помянет — тому глаз вон!» Однако доканчивает пословица: «А кто забудет — тому два!»
Идут десятилетия — и безвозвратно слизывают рубцы и язвы прошлого. Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплескивает над ними. И когда-нибудь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его, и кости его обитателей, вмёрзшие в линзу льда, — представятся неправдоподобным тритоном.
Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов. Но кому-нибудь когда-нибудь — достанется ли?… У тех, не желающих вспоминать, довольно уже было (и ещё будет) времени уничтожить все документы дочиста.
Свои одиннадцать лет, проведённые там, усвоив не как позор, не как проклятый сон, но почти полюбив тот уродливый мир, а теперь ещё, по счастливому обороту, став доверенным многих поздних рассказов и писем, — может быть сумею я донести что-нибудь из косточек и мяса? — ещё впрочем живого мяса, ещё впрочем и сегодня живого тритона.
В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни
вымышленных событий. Люди и места названы
их собственными именами. Если названы инициалами,
то по соображениям личным. Если не
названы вовсе, то лишь потому, что память
людская не сохранила имён, — а всё было именно так.
[перечень 227 имён]
Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым.
Из этого списка я хотел бы выделить тех, кто много труда положил в помощь мне, чтобы эта вещь была снабжена библиографическими опорными точками из книг сегодняшних библиотечных фондов или давно изъятых и уничтоженных, так что найти сохранённый экземпляр требовало большого упорства; ещё более — тех, кто помог утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить её.
Все книги на нашем сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом
Памяти Натальи Евгеньевны Горбаневской
Наталья Евгеньевна Горбаневская
(26 мая 1936, Москва — 29 ноября 2013, Париж)
Мне повезло. В декабре 2003 выступил в Милане на конгрессе «Исторический опыт советского коммунистического тоталитаризма: противостояние праведников ГУЛАГу». Рассказывал о «Ленинградском мартирологе», о Левашове (там лежат расстрелянные сотрудники Публичной библиотеки) и о такой памяти о прошлом, которая публично не проявляется.
Мне посчастливилось. В миланской гостинице, в одном из номеров, всю ночь слушали Наталью Горбаневскую – читала свои стихи.
В Милане и потом, по телефону и по электронной почте из Петербурга, благодарил Н. Е. за перевод сборника статей «От Вилии до Изара» Юзефа Мацкевича – уроженца Петербурга, польского литератора, впервые написавшего о советских расстрелах в Катыни (там расстреляна библиотекарь Публичной библиотеки Мария Медведовская).
В апреле 2005 Н. Е. прислала ссылку про Катынь:
«Всем, кому может быть интересна моя катынская подборка
Vsiem, komu mozhet byt’ interesna moja katunskaja podborka
Wszysrkim, kogo moglby interesowac moj wybor katynski (w jezyku rosyjskim), najwazniejsza jego czesc juz przetlumaczona na polski przez Natalia Woroszylska dla Pzeczpospolitej»
В мае 2006 я обратился к Н. Е. при подготовке именного указателя к «Архипелагу ГУЛАГу» Солженицына:
Дорогая Наталья, простите за вопрос.
В «Архипелаге» есть строки:
«Правда, считалось, что арестовывают и судят их будто бы не за самую веру, но за высказывание своих убеждений вслух и за воспитание в этом духе детей.
Как написала Таня Ходкевич:
«Молиться можешь ты свободно,
Но. так, чтоб слышал Бог один.»
(За это стихотворение она получила десять лет.)»
И вот в интернете вижу: http://www.proza.ru/texts/2006/03/23-98.html.
Вы можете на это что-нибудь прибавить?
С поклоном – А. Р.
Н. Е. ответила (21 мая 2006):
Дорогой Толя, я могу только предположить, исходя из текста, т. е. то, что Вы и сами могли бы предположить. Вероятно, поэтесса – кто она такая, Вы можете попробовать узнать у автора текста – надписала книгу не своими стихами, а ровно теми, что прочитала в «Архипелаге». Автор же текста воспринял их как «ее» строчки – он дальше говорит: ее «Молиться.
В свою очередь сообщаю, что буду в СПб с 20 по 26 июня, надеюсь выступить в Фонтанном доме и «Звезде», но м. б. и в Публичке? Если там есть место и традиция таких выступлений. У меня на днях выходит новая книга в Москве, в НЛО, в серии «Поэты диаспоры»…
Всего доброго. НГ
Видел после Милана Наталью Евгеньевну только раз, в центре «Русское Зарубежье», во время вручения премии Солженицына Елене Цезаревне Чуковской 28 апреля 2011.
Анна Ахматова, Александр Солженицын, Андрей Сахаров, Корней, Лидия и Елена Чуковские, Наталья Горбаневская, – к нашему счастью, это наши замечательные соотечественники.
Песни юности [ВВЦ ВСАСД РД]
Знаю я – мы идем к рассвету,
Станем рядом под тихий дождь.
Слава Богу, дорогой этой
Нас ведет всемогущий Вождь!
299. Много падал я на пути
Много падал я на пути,
О, куда же мне дальше идти,
/: Когда цель еще так далека,
А мне сердце сжимает тоска!:/
Почему же мой путь так тяжел
И на нём мне так трудно идти? –
/: Потому, что я думал, что шел
И тогда как стоял на пути.:/
Много падал я на пути,
Много видел я горя и слёз,
/: Но хочу утешенье найти
В том, что видит всё это Христос.:/
Не скрывал я от светлых очей
Иисуса ошибок своих.
/: На коленях бессонных ночей
Я нашел избавленье от них.:/
И теперь верю я всей душой,
Что прощен я, на верном пути,
/: Дай же силы, мой Бог и Царь мой,
Мне на нём свое счастье найти!:/
О молитва, о молитва,
В страшной жизни среди битвы
Темной ночью я не спал,
На коленях я стоял
И душою с Богом говорил.
Помоги – я выбился из сил!
За окном бушует ветер.
Сыплет снегом ледяным,
И такой же бурей в сердце
В этот вечер я томим.
Но смирился я тогда
Со слезами на глазах
И, скорбя, Иисуса умолял:
«О, мой Бог! Ты знаешь всё,
На душе так тяжело,
Я измучен и почти упал.
Боже мой, я жизни легкой
И беспечной не хочу,
Не о том Тебя прошу.
Чтобы чувствовать всегда,
Как Твоя любимая рука
На плечах лежит моих
И среди жестоких битв
Ободряет ласково меня».
О молитва, о молитва,
Прославляю твою силу
И Творца благодарю.
Когда в буре падал я без сил.
В небеса, где слышит Бог,
Ты неслась среди невзгод,
Я в молитве радость получал.
301. Молитве речи нет подобной
Душа в ней с Богом говорит!
С молитвой сердцу так свободно,
И от нее грех прочь бежит.
Молитва с Богом съединяет,
Молитва силу подает,
Среди страданий укрепляет,
Дух утверждает средь невзгод.
/: Молитва есть души дыханье,
Молитва – свет средь тьмы ночной,
Молитва – сердца упованье,
Несет покой душе больной.:/
Такой молитве Бог внимает –
Сердечной, искренней, простой,
Ее Он слышит, принимает
И в душу льет Свой мир святой.
Мой друг, дыши огнем молитвы,
С Ним устоишь в тяжелой битве,
Всегда молись, не забывай!
302. Молитва – благовонное куренье
Сердечных чувств и пламенных желаний
Не может ветер мира угасить.
Надеяться, и верить, и просить.
Возносится к престолу в небеса;
/: И чувства наполняются моленьем,
Тревоги забывает в ней душа.:/
Источник благ открыт тому, кто просит,
И двери не закрыты на засов,
Молящихся Спаситель не отбросит,
Он слушает их кроткий разговор.
Он благодать им посылает свыше,
Даров небесных открывает клад.
Молись, мой друг,- молитвы Бог услышит,
Он не сокроет милостивый взгляд.
303. Господи, зову Тебя
Скорей приди, к Тебе я воззвал,
Когда к Тебе взываю я.
Не дай моим Ты веждам сна,
Чтоб на закате дней не уснуть,
Чтоб вестевой приход Христа
Проложил к сердцу путь.
Да будет молитва моя для Тебя
И жертвой вечерней пусть будет
Глаза мои устремлены к Тебе.
Господь, в Тебе спасенье мое.
Не дай отпасть с врагами мне,
Не дай мне недооценить
Голгофы жертву за меня,
Дай сохранить спасенья нить
304. Отче наш Небесный (Матф.6:9-13)
Да святится имя Твое!
Господь, Твое Царство
Будут на земле, как на небе.
И открой лицо Свое нам.
Господь, прости нам наши долги,
Как и мы – должникам.
Враг жаждет искусить нас,
Твоя рука, Господь, сильна.
Тебе лишь слава вечная,
Твоему Царству нет конца!
305. Часто приходится в жизни
Часто приходится в жизни минуты встречать –
Замер на месте, не зная, с чего бы начать…
Но как-то услышал я древний и мудрый совет,
Он дал мне верный ответ:
Всё начинай с молитвы,
Молитва – начало начал.
В любви и жестокой битве
Молиться Бог завещал.
Новый день надо с горячей молитвой встречать,
Новый путь в Бога надежные руки предать.
Каждый миг в тесном общенье с Создателем быть,
Чтобы Его не забыть.
Можно в молитве Спасителю всё рассказать,
Можно в молитве небесную волю узнать.
Если ж с молитвой не можешь ты дело начать,