мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Заранее грустью предчувствий томим, —

Когда на последней неделе

Входил Он в Иерусалим, —

“Магдалину” (I и II) до “Гефсиманского сада”: “Я в гроб сойду и в третий день восстану…”

Внутрь высокой “христианской” истории Пастернак вплетает несколько стихотворений “грешных” (“Ветер, “Хмель”, “Зимняя ночь”, “Разлука”, “Свидание”), в которых заключена (еще раз) любовная линия романа; удваивая ее, Пастернак “срастил” два текста: христианский и современно-мирской. Христианский текст принадлежит (при всех его грехах) Юрию Живаго, как у Булгакова — Мастеру.

В обоих романах присутствует таинственный избавитель, он же — Воланд у Булгакова и Евграф у Пастернака: появляются и помогают тогда, когда уже никто не может помочь. В безнадежной ситуации.

Конечно, “Доктор Живаго” — не фантастический роман. Тем не менее нельзя не заметить, что в Юрии Андреевиче Живаго сливаются — в сравнении с “Мастером и Маргаритой” — два персонажа: Христос и Мастер. Юрий Живаго к концу жизни обретает явные черты юродивого — или даже святого (именно так оплакивается его уход). Да и сама его жизнь становится протяженным распятием.

Булгаков продуманно берет эпиграфом к роману строки из гетевского “Фауста”. Слово “Доктор”, памятуя о Фаусте, Пастернак тоже не случайно ставит в самое заглавие своего романа.

Медицинское образование? Доктор? Тут, как я полагаю, не обошлось и без биографических данных самого Михаила Булгакова, врача по образованию и первой профессии, практикующего земского доктора, по случайности, как и герой Пастернака, оказавшегося внутри гражданской войны.

Еще раз повторяю: эта перекличка Пастернака с романом Булгакова может быть и случайной. Но гипотеза об определенной внутренней связи двух романов-мучеников ХХ века мне представляется более чем вероятной.

1 Б. Пастернак. Собр. соч., т. 5, с. 359.

Народ, как дом без кром…

Он, как свое изделье,

За эти народопоклоннические стихи Пастернак получил наотмашь и сполна со страниц “Литературной газеты”, и не только ее. А Булгаков ни народолюбием, ни восторгом перед революцией, отчасти свойственными Пастернаку, не страдал никогда. Потому что, в отличие от Пастернака (с его “чужеродьем”), никак и не обольщался его качествами. Более того: Булгаков “народ” не любил.

Пастернак придет к контрреволюционному (“булгаковскому”) пониманию последствий, в чем его и обвинит редколлегия журнала “Новый мир”, только через 30 лет. Но тогда, когда для Булгакова все ясно, когда “Мастер” уже существует, если не в окончательном варианте, то в сознании автора, — тогда Пастернак пишет в письме сестре: о “величии революции”.

Оба романа, и Булгакова, и Пастернака, были ориентированы не на русскую классическую традицию, не на “толстовский” роман: Пастернак поминал в предшественниках Диккенса, в сюжетостроении ориентировался на опыт В. Скотта, Дюма, Конан Дойля. Булгаков также в источниках своей манеры числил не Тургенева или Достоевского. Гоголь? Да, конечно, “дыхание” прозы Гоголя ощутимо в “Мастере и Маргарите” — но отнюдь не более, чем влияние западноевропейской прозы XIX века, особенно в ее французском изводе.

Несомненна близость обоих романов, каждого по-своему, к архаическим фольклорным жанрам, к сказке и притче. Несомненна и символическая изнанка многих даже чисто бытовых деталей и описаний и в том, и в другом романах: идет ли речь о “погодных”, атмосферных явлениях (утро, вечер, закат, гроза, дождь и т.д.) или о предметах обстановки. Кстати: действие московских глав “ДЖ” и современного пласта “МиМ” происходит поблизости, неподалеку от Сивцева Вражка и Патриарших — самого “московского” центра Москвы. А финалы? Панорама Москвы завершает оба сочинения.

— Какой интересный город, не правда ли?

Азазелло шевельнулся и ответил почтительно:

— Мессир, мне больше нравится Рим.

Опять наступило молчание, и оба находящиеся на террасе глядели, как в окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце”.

“Прошло пять или десять лет, и однажды тихим летним вечером сидели они опять, Гордон и Дудоров, где-то высоко у раскрытого окна над необозримою вечернею Москвою.

И Москва внизу и вдали, родной город автора и половины того, что с ним случилось, Москва казалась им сейчас не местом этих происшествий, но главною героиней длинной повести …святой город”.

И освещение, и ракурс, и точка зрения на Москву, и время суток, и даже “святой город” — “Рим”: если это не перекличка, то что же?

Но вот о воздействии “криптограммичности” “МиМ” на поэтику “ДЖ” еще, насколько мне известно, ничего не было сказано. Сейчас оно становится очевидным — с одной существенной оговоркой: праздничная яркость и одновременно трагизм двойной криптограммы “МиМ” транспонируется Пастернаком в драматическую сумрачность “ДЖ”, искрящийся мажор переходит в печальный минор. И потом, конечно же, у Пастернака напрочь отсутствуют гротеск, фантастика, ирония и сарказм, определяющие саму мелодику “МиМ”. Что ж, тем очевиднее результат творческой воли Пастернака. Тем более, что автор бессмертного искрящегося романа, по мнению современников, прожил неудачную, в общем, жизнь. Совсем не имел успеха. И ведь Пастернак, в отличие от нас, об ошеломительном посмертном успехе Булгакова не узнал.

Итак, сначала, по нашей концепции, Булгаков оспорил Пастернака.

“Он мастер, мастер?” — Сталин.

“Да не в этом дело!” — реплика Пастернака.

Булгаков, которому наверняка этот разговор передавали, много раз его обсуждавший, думаю, взвился.

Как это “не в этом дело”!

Вряд ли бы он поставил Пастернаку твердую четверку. А что бы он поставил? Ответ находим у Булгакова — причем дважды.

В “Театральном романе” познакомившийся с писателями Максудов записывает: “Я вчера видел новый мир, и этот мир был мне противен. Он — чужой мир. Отвратительный мир”. А в романе “Мастер и Маргарита” за вопросом Ивана Бездомного “Вы — писатель?” следует фраза: “Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:

Эта реплика — Пастернаку, так же как и слова “чужой мир” о мире писательских дач, квартир, городков, жен, изданий, о мире писателей-профессионалов. “Вы писатели?” — “Мы писатели”. “А как ваша фамилия?” — “Скабичевский…” Булгаков саркастически отвергал мир писателей с членскими билетами, “пахнущими дорогой кожей”, “с золотой широкой каймой”. Мастер — это из совсем иного, подлинного мира искусства, оттуда, где “рукописи не горят”.

Но на этот ответ Пастернак потом дает свой: в “Докторе Живаго” по-христиански смиренно, отчасти принимая правоту Булгакова, отчасти все-таки оспаривая ее — его Юрий Андреевич, конечно же, никакой не мастер, а принципиальный дилетант. Гениальность, дар, боговдохновленность — одно, мастерство — совсем другое.

“Так вот урок твой, мастерство…”

Свидетельство? Да вот оно:

Он жаждал воли и покоя,

А годы шли примерно так,

Как облака над мастерскою,

Где горбился его верстак.

Стихи-то — предназначены для сталинского зоркого глаза. Мимо слов “мастерская” и “верстак” этот приметчивый глаз не пройдет.

Источник

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Пастернак и Булгаков: рубеж двух эпох

Литературовед, критик, писатель Мариэтта Чудакова известна как блестящий знаток истории советской литературы и как автор первой научной биографии Михаила Булгакова. Теперь её исследование «Булгаков и Пастернак» вышло в свет в «Научной серии» изданий Московского музея Михаила Булгакова.
Впервые статья Мариэтты Чудаковой «Пастернак и Булгаков: рубеж двух литературных эпох» была опубликована в 1991 году в журнале «Литературное обозрение». Вторая публикация приурочена к двум юбилеям – 120-летию со дня рождения Бориса Пастернака, которое отметили в феврале, и 120-летию со дня рождения Михаила Булгакова, которое грядёт в мае 2011. Что объединило двух гениальных современников, по возрасту «разделённых» всего одним годом?

Двух писателей сближала, прежде всего, эпоха, говорит Мариэтта Чудакова. Пастернак был всего на год старше Булгакова. И стремились они к похожим целям.

Примерно в одно время они работали над замыслом своих главных романов – «Мастер и Маргарита» и «Доктор Живаго». Когда роман Пастернака в 1988 году был опубликован, Мариэтта Чудакова задалась вопросом, почему ее студенты читают «Доктора Живаго» с меньшим энтузиазмом, чем булгаковский роман. Для себя она нашла такой ответ: «Восприятие его было деформировано совсем другой поэтикой романа Булгакова, который был как бы глубинно на ту же тему, и даже с той же структурой».

Источник

Михаил Булгаков. Параллели

Казалось бы, соединенные уже в нашем сознании принадлежностью высшему ряду русской словесности ХХ века, живущие в одном времени и в одном месте, известные своей независимостью и своим литературным даром, обитавшие в одной среде, по рождению принадлежавшие одному поколению, женатые вторым/третьим браком на знаменитых московских красавицах, Борис Пастернак и Михаил Булгаков должны были находиться в отношениях.

Оба не уехали в начале 20-х, когда это было еще возможно, в эмиграцию. Хотя там оказались их ближайшие родственники: у Булгакова – братья, у Пастернака – родители и сестры. Пастернак выезжал в Германию на полгода – и вернулся без задержки и колебаний. Булгаков в тот же период задумывает биобиблиографический словарь русских писателей – вне зависимости от места их проживания, – чтобы собрать русскую словесность, в том числе находящуюся в рассеянии.

Оба пытались работать – и даже поработали, один совсем эпизодически, как Пастернак, другой побольше, как Булгаков, – в советских газетах 20-х годов (Валентин Катаев даже называл коллегу по «Гудку» «фельетонистом»).

Оба держались самостоятельно и отказались от «группового» поведения, избрали резко индивидуальную линию жизни и литературы (Пастернак – пройдя через разрыв с ЛЕФом).

Оба написали о вожде художественно, в свойственных им жанрах: Пастернак первым из знаменитостей воспел Сталина в стихах. Булгаков сочинил «Батум».

Когда состоялось знакомство, как произошла первая встреча Булгакова и Пастернака, мне неизвестно.

Уже с начала 20-х их имена появляются рядом – в объявлениях об очередных литературных чтениях, которые были тогда в Москве, несмотря на суровые обстоятельства, довольно частым явлением.

В литературном кружке, собиравшемся у П. Н. Зайцева, где бывали, по свидетельству Л. В. Горнунга, А. Белый, С. Парнок, М. Волошин, в 1925 году Пастернак читал «Воздушные пути». А Булгаков в том же кружке читал «Роковые яйца» («по просьбе поэтов»), «Собачье сердце».

(Еще раньше, в 1921–1922 годах, Пастернак наверняка узнал о готовящемся Булгаковым биобиблиографическом словаре. Мог читать и фрагменты прозы об Алексее Турбине – в «Приложении» к берлинскому «Накануне».)

В том же 1925-м, 1 марта, в Государственной академии художественных наук был устроен литературно-художественный вечер с благотворительной целью – помочь М. Волошину собрать средства на ремонт коктебельского дома. Булгаков читал «Похождения Чичикова», Пастернак – отрывки из «Девятьсот пятого года».

Вряд ли они (с их текстами) друг другу понравились.

Сами их литературно-общественные позиции, отношение к русской литературе, к новым в ней течениям сильно разнились. Дружба, приязнь или приятельство вряд ли были возможны. Булгаков терпеть не мог «пильняковщины», то есть литературных экспериментов. Он относил себя к тем, кто «благоговейно глядел назад». «Ждал появления новой „Войны и мира“». Пастернак, напротив, был настежь открыт новому. Да он и сам создавал в литературе этот неуют новизны, при всей сдержанной мощи своего экспериментаторства.

Их соединяли общие литературные знакомства – хотя, повторяю, Булгаков с самого начала заявил себя консерватором, «архаистом», а Пастернак – «новатором» в поэтике. Но знакомства все-таки очень выборочные: так, из дневника современника явствует, что Булгаков и не подозревал не только о смерти, но даже и о существовании поэта Багрицкого. Все-таки их образы жизни были отдельные. Московская литературная среда их тоже не очень-то и объединяла. Булгаков относился к ней с неприязнью. Да и отношение к другим известным писателям у них бывало полностью противоположным. Приведу всего лишь один, но очень выразительный пример. Пастернак – один из авторов драматического некролога А. Белому; Булгаков же его творчества совершенно не воспринимал, а образ мыслей – осуждал:

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Дневник Елены Булгаковой

Елена Булгакова, ее дневники, ее воспоминания

Елена Сергеевна Булгакова вела дневник.

Она начала его в сентябре 1933 года, в первую годовщину ее брака с Михаилом Булгаковым, и с очень небольшими перерывами вела на протяжении всей их совместной жизни.

Записывала события жизни Булгакова, малые и большие (иногда несоразмерно, но кто же может в момент события определить его истинный масштаб?). Отмечала вехи литературной работы, встречи, даты, которые считала значительными. Любовно заносила в дневник подлинные реплики Булгакова, часто афористичные. Записывала их точно или почти точно, насколько точно можно было их записать через час или назавтра, — как правило, без кавычек, в виде прямой речи, с красной строки. («Меня Миша приучил очень критически относиться к кавычкам», — писала в мае 1961 года брату, А. С. Нюренбергу, в ФРГ.)

Это был не бытовой — это был литературный дневник, и вместе с тем — просто дневник, потому что творческая жизнь Булгакова была ее жизнью.

Записи 1933–1940 годов стали ценнейшим литературным и историческим документом.

В самом начале 60-х годов Елена Сергеевна первая уловила то, чего еще никто, кроме нее, не понимал: творчество Булгакова начало пробиваться сквозь плотный пласт молчания, прорастать сквозь толщу небытия. Шла в печать — и еще срывалась «Жизнь господина де Мольера» (впервые выйдет в свет в 1962 году); шли в печать — и еще срывались «Записки юного врача» (выйдут в свет в 1963-м). Елена Сергеевна писала брату (1961, июль): «О «Белой гвардии» пока что разговора со мной нет ни у кого. А между тем, мне очень важно, чтобы она вышла…» («Белая гвардия» выйдет в 1966-м). И вместе с тем, 14 сентября 1961 года она пишет Николаю Булгакову, в Париж: «Я знаю, я твердо знаю, что скоро весь мир будет знать это имя!»

В это время, на едва забрезжившей заре признания, она принимается редактировать свои дневники. Думая об их публикации в будущем? Или о том, что они уже становятся документом, к которому начинают обращаться исследователи? Может быть и так. Но вероятнее всего, человек необыкновенной аккуратности во всем, она просто испытывает потребность привести их в порядок. Пишет брату в феврале 1961 года: «Я сейчас привожу в порядок свои дневники…»

Ее уважение к рукописи как документу было безмерно. Редактируя тексты Михаила Булгакова, она никогда не делала поправок, казалось бы, самых необходимых, непосредственно в рукописи, скажем, «Мастера и Маргариты». Правя свои собственные дневники, делала на них легкие пометы карандашом — перечеркивания, проекты поправок или вставок, и затем неспешно и заново переписывала тетрадь за тетрадью. В переписанные тетради иногда вносила новые исправления, теперь уже пером или шариковой ручкой.

Заметно правила дневники стилистически. Иногда уточняла, даже изменяла оценки, вглядываясь в прошлое из опыта прожитой жизни. И особенно тщательно опускала то, что считала сугубо личным.

В первой редакции о чтении пьесы «Александр Пушкин» у Вересаевых: «Впечатление сильное, я в одном месте (сумасшествие Натальи) даже плакала». В первой редакции о чтении «трех первых глав романа» Г. Конскому: «На Гришу впечатление совершенно необыкновенное, и я думаю, что он не притворяется. Я плакала».

Во второй редакции никаких «Я плакала» нет. И запись: «Я не знаю, кто и когда будет читать мои записи. Но пусть не удивляется он тому, что я пишу только о делах. Он не знает, в каких страшных условиях работал Михаил Булгаков, мой муж» — при редактировании тоже снята.

Спустя двадцать лет после смерти Елены Сергеевны для читателя, пожалуй, равно значимы и это «Я плакала» в записях 1935 года и то, что в 60-е она эту фразу сняла…

Первая редакция дневников составила семь «общих» тетрадей, как об этом свидетельствует авторская нумерация на них. Шесть тетрадей, собственноручно пронумерованных Е. С. Булгаковой со второй по седьмую («Елена Булгакова. Дневник. Тетрадь вторая»; «Елена Булгакова. Дневник. Тетрадь третья»), сохранились. Судьба первой тетради — с записями за 1933–1934 годы — неизвестна.

Более того. Вскоре после смерти Елены Сергеевны ее сын Сергей Шиловский передавал в Библиотеку имени Ленина оставшуюся часть ее архива и дневники. (Часть архива она еще в 50-е годы сдала в Рукописный отдел Пушкинского дома, основной массив — в 60-е годы — в Отдел рукописей Библиотеки имени Ленина.) В кратком перечне вновь поступающих документов (в «деле» фонда такой перечень именуется «Заключением», в данном случае имеет ряд авторитетных подписей, номер и дату — 3.XI.1970) значится: «Дневники Е. С. Булгаковой с 1 сентября 1933 г. по 19 февраля 1940 г. — восемь толстых тетрадей». И если это не описка, то к размышлениям о загадочной судьбе первой тетради дневников прибавляется вопрос о том, что же могла представлять собою «восьмая толстая тетрадь», находившаяся в одной стопке с дневниками и имевшая какое-то отношение к ним…

Вторая редакция сохранилась полностью. Елена Сергеевна заполнила одну за другою четыре тетради, вобравшие в себя ровно пять тетрадей первой редакции, и на этом переписывание прекратила. Две тетради, оставшиеся не переписанными (1938–1940), решительно выправила, на этот раз не только карандашом, но и чернилами, и включила их во вторую редакцию. Они так и принадлежат двум редакциям одновременно: 6-я и 7-я тетради первой редакции, ставшие 5-й и 6-й тетрадями второй. При этом оба текста — первоначальный и окончательный — прекрасно читаются.

Возникшие таким образом шесть тетрадей второй редакции переплетены в одинаковый холст и заново пронумерованы на переплетах.

Впервые готовя к изданию «Дневники» Е. С. Булгаковой, составители остановились на их второй редакции — выражающей последнюю волю автора и вместе с тем — единственной полной.

Не исключено, что Елена Сергеевна прекратила переписывание дневников именно потому, что ею все настойчивее овладевала мысль о воспоминаниях.

Она была человеком пишущим и прекрасно владела пером, хотя не придавала этому большого значения. После смерти Булгакова сделала несколько переводов с французского. «Я перевела с французского один роман Густава Эмара, один — Жюля Верна, они выпущены у нас, — правда, я не хотела ставить Мишину фамилию, она слишком высоко стоит», — писала она Н. А. Булгакову в январе 1961 года и просила прислать ей для перевода хорошую современную французскую пьесу: «Мало того, что это мне необходимо по материальным соображениям (авторское наследственное право кончилось для меня в 1954 г., а пенсия невелика) — но мне, кроме того, очень интересно делать именно диалог, пьесу. Гораздо интереснее, чем прозу». Впрочем, ее перевод книги А. Моруа «Лелия, или Жизнь Жорж Санд» вышел в 1967 году с ее подписью — Елена Булгакова, переиздавался, широко известен.

Теперь оказалось, что она и прекрасный рассказчик. Ее рассказы о Булгакове помнят все, кто бывал у нее в 60-е годы. В позднейших своих дневниках — а она вела дневники и в 50-е и в 60-е, многие сохранились, — вдруг прерывала описание событий жизни в настоящем, уходила в прошлое, создавая удивительные мемуарные страницы. И письма ее — особенно письма к Н. А. Булгакову, к А. С. Нюренбергу — по временам теряли формы эпистолярии, переходя в мемуары.

Все чаще возникавшая у нее мысль о том, что все это нужно собрать, записать, свести в книгу, кажется, впервые обрела реальные контуры с приходом в ее дом журналиста Александра Лесса.

«Ну, приходил сейчас этот журналист… — писала Елена Сергеевна с присущей ей живостью выражения и свободой в выборе слов брату в апреле 1963 года. — Ну, тип, скажу тебе. Он-то, правда, очень симпатичный, но тип. Сидим в кухне с ним, как всегда, я угощаю его царским угощением, как он говорит. А он выспрашивает у меня то да это. Я, конечно, рада. Мне рассказывать про М. — наслаждение. И вот выдам ему какую-нибудь новеллу из жизни, а он сразу: позвольте мне это написать, это же какой рассказ! — Ну, первый раз я сказала — пожалуйста. Сегодня он мне принес его уже в написанном им виде, только попросил меня исправить, по-редакторски. Я сделала. «Вы знаете, я уже сговорился с редакцией, это будет напечатано в июле, они так обрадовались, им так понравилось». Потом, за угощением, я опять что-то рассказала такое, хлебное. «Позвольте, я это тоже напишу, ведь это надо всем знать!» Ну, что ж… Потом, уже уходя, натянув пальто, нахлобучив кепку, выманил еще один случай и когда начал свою традиционную фразу, я ему сказала: — Вы у меня всю мою книгу растащите. А он: — Что вы, у вас, я вижу, столько материала, что на три книги хватит. Не жалейте. — А я и не жалею, потому что он хорошо пишет» (курсив мой. — Л. Я.).

Источник

Из-за чего и как Гоголь, Булгаков и другие русские поэты и писатели уничтожали свои рукописи

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Не только «Мертвые души»: как Гоголь скупил весь тираж своего произведения и сжег его

Начать стоит с Николая Васильевича Гоголя. Да, о сожжении второй части «Мертвых душ» рассказывают ученикам в школах. Но вряд ли школьники, да и некоторые учителя знают, что это был не первый опыт писателя, и «репетиция» прошла гораздо раньше.

Первым сочинением Гоголя была романтическая поэма «Ганс Кюхельгартен». Когда она была закончена, писатель понял, что ему не нравится собственное творение. Если добавить сюда нападки критиков, которые не оценили произведение, то понятно, что молодой Гоголь (а было ему всего-навсего восемнадцать лет) был сильно расстроен. Мучимый разочарованием, юный писатель решил уничтожить рукопись. Но дело было в том, что поэма уже была напечатана.

Николаю Васильевичу пришлось обойти немало магазинов, чтобы скупить все экземпляры. Совершив «забег», Гоголь уничтожил все свеженапечатанные книги. В настоящее время полностью прочитать «Ганса Кюхельгартена» не может никто — остались только малая часть, которую удалось восстановить. Но и это здорово, ведь могло пропасть все.

Достоевский: начал с «Пьяненьких», а закончил «Преступлением и наказанием»!

Федор Михайлович Достоевский всегда относился к себе очень требовательно, добиваясь идеального слога. Иногда он уничтожал произведение, которое было практически закончено, и приступал к его написанию заново. Кстати, изначально знаменитый роман «Преступление и наказание» был назван «Пьяненькие». В основу сюжета писатель положил историю семьи Мармеладовых. В процессе написания Достоевский изменил свои планы. Был создан тот роман, который сегодня знают во всем мире. Но и теме пьянства осталось место — она идет фоном, создавая определенную атмосферу. А читатель узнает, какова была главная причина преступления, от злостного пьяницы Мармеладова. Сегодня сложно сказать, сколько страниц «Пьяненьких» уничтожил Достоевский.

Пушкин: лидер по уничтожению рукописей

Оказывается, лидером по уничтожению рукописей был вовсе не Гоголь, а Александр Сергеевич Пушкин. Свои произведения он не щадил. Например, десятую главу «Евгения Онегина» он оставил потомкам как зашифрованные четверостишья. Была безжалостно «убита» поэма «Разбойники», осталась только сюжетная линия, на основе которой создан «Бахчисарайский фонтан».

Уничтожил Пушкин второй том «Дубровского», не оставил шанса рукописи «Гаврилиады». Когда поэт заканчивал работу над «Капитанской дочкой», то сжег черновые автографы, написанные для заключительных глав. Литературоведы знают, что черновики Пушкина — это большое количество вырванных страниц. Есть мнение, что именно на них Александр Сергеевич писал крамольные стихи и рисовал картинки, на которые его вдохновили декабристы. Если бы цензоры увидели их, Пушкин мог бы иметь серьезные неприятности.

Ахматова сжигала рукописи, боясь ареста, и Пастернак, не признающий черновиков

К поэтам, часто сжигавшим свои произведения, относится и Анна Ахматова. Однако делала она это не потому, что ей не нравился результат, а потому что боялась обысков и ареста. Прежде чем придать рукописи огню, поэтесса зачитывала их Лидии Чуковской, своей подруге. К счастью, некоторые стихи им удавалось восстановить по памяти, когда обстановка становилась более спокойной.

Только отрывки остались от уничтоженных произведений «Русский Трианон» и «Мои молодые руки». Была сожжена также ташкентская поэма «Энума Элиш», которую Ахматова восстановить не смогла. Интересная судьбы у поэмы «Реквием» — очень долго она существовала только в голове автора. Ахматова заканчивала главу, читала ее проверенным друзьям, после чего немедленно придавала черновик огню.

Не хранил черновики и Борис Пастернак. Писатель безжалостно сжигал их, словно стараясь забыть неудачные, по его мнению, творения. Современные литературоведы не имеют возможности проследить, как формировался стиль этого автора. Ведь уничтожались не только черновики, но нередко готовые произведения. Например, по заказу МХАТа Пастернак написал пьесу «На этом свете». Однако Фадеев подверг произведение суровой критике, указав, что оно совершенно «неудобно» для современности. Автор был сильно расстроен, и, естественно, сжег рукопись. Некоторые сцены Борис Пастернак включил в знаменитого «Доктора Живаго».

Булгаков: как «Мастера и Маргариту» по частям собирали

Михаил Булгаков уничтожил почти полностью первую версию романа «Мастер и Маргарита», остальные варианты сохранились частично. Писателю было свойственно сжигать как отдельные страницы, так и целые тетради с черновиками. В письме одному другу автор отмечал, что теперь его лучшей редакцией стала печка, которая безропотно принимает не только квитанции из прачечной, но и стихи.

Булгаков отправил в «редакционную печь» немало дневников, черновые рукописи второго и третьего тома «Белой гвардии» и другие творения. Нередко причиной такого поступка становились аресты друзей, в произведениях которых цензура нашла что-то опасное. Роман «Мастер и Маргарита» в результате собирался по кусочкам, и был составлен из сохранившихся рукописей. К сожалению, немалая часть была утрачена во время нахождения в государственном хранилище. Прекрасно, что важные главы уцелели и потомки могут насладиться талантом писателя.

К слову, русские классики не сразу становились знаменитыми. И часто к этому имели отношения власти.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Источник

мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Войти

Пастернак и Булгаков: рубеж двух эпох

Михаил Булгаков. Параллели

Читайте также

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита». Русский авангард

Михаил Булгаков. Жизнь господина де Мольера

БУЛГАКОВ МИХАИЛ

ВРАНГЕЛЬ, СЛАЩЕВ И МИХАИЛ БУЛГАКОВ

БУЛГАКОВ Михаил

Михаил Булгаков. Жизнь через призму романа

Варлен Стронгин Михаил Булгаков. Морфий. Женщины. Любовь

Михаил Булгаков

Михаил Булгаков в семье

И. Рапопорт Михаил Булгаков и вахтанговцы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МИХАИЛ БУЛГАКОВ[49]

Ольга Таглина Михаил Булгаков

Булгаков Михаил Афанасьевич

Мне нравится такие писатели как булгаков и пастернак

Из-за чего и как Гоголь, Булгаков и другие русские поэты и писатели уничтожали свои рукописи

Не только «Мертвые души»: как Гоголь скупил весь тираж своего произведения и сжег его

Достоевский: начал с «Пьяненьких», а закончил «Преступлением и наказанием»!

Пушкин: лидер по уничтожению рукописей

Ахматова сжигала рукописи, боясь ареста, и Пастернак, не признающий черновиков

Булгаков: как «Мастера и Маргариту» по частям собирали