Лягушкам только образования не хватает а так они на все способны
Зверинец у крыльца
Знаете ли вы, что собака великолепно классифицирует гласные звуки? Знакомы ли вы с бухгалтерскими способностями вороны? Известно ли вам, что внутри лягушки есть цистерна? Задумывались ли вы над тем, как муравьи проводят свой досуг?
Ответы на эти и множество других вопросов читатель найдет в книге, посвященной жизнеописанию самых известных и тем не менее таинственных наших «братьев меньших»: собак и кошек, ежей и белок, ящериц и божьих коровок.
Словом, в книге описан быт так называемых синантропных животных, то есть тех, кто живет по соседству с людьми.
Станислав Францевич Старикович
Москва 1982, Советская Россия
Художник С. П. Тюнин
Говорю, ежели бы у тебя был
самый что ни на есть верный друг.
который сыздетства. То за сколько
бы ты его примерно продал?
А. И. Куприн. Белый пудель
На пятом или шестом месяце жизни пес навечно отдает свою привязанность одному человеку. Взрослеющий щенок уже не просто милое создание, а существо, преисполненное любви и преданности.
Бывает, что некоторым вашим знакомым он начинает оказывать знаки внимания, а некоторых — сторонится. Задумайтесь над этим — собаки редко ошибаются в людях. Зато люди часто ошибаются в собаках — чувство собственного достоинства у них принимают за неуживчивость, совестливое создание обвиняют в слабохарактерности и, наоборот, непомерно жалеют четвероногого симулянта.
Недавно во Франции высказана точка зрения, будто бы по собаке можно узнать характер хозяина. Вот какую заметку опубликовал один из биологических журналов. «Скажи, какую ты имеешь собаку, и я скажу, кто ты», — уверяет французский зоопсихолог Доде. По его мнению, владельцы пуделей — люди скупые, собственники овчарок лишены чувства юмора, те, у кого таксы, великодушны, у кого доги — мужественны. Самые же лучшие люди те, у кого живут фокстерьеры. Некий владелец овчарки подал на Доде в суд за оскорбление. И Доде заявил судьям: «Вот, видите сами. »
Откуда же взялись все эти доги, таксы, пудели и овчарки? Дебаты по этому поводу еще не кончены. Одни зоологи полагают, будто собаки — это не кто иные, как одомашненные волки, другие твердят, что родословное древо их начинается от шакалов, третьи — что в собаках течет кровь и тех и других. Есть и мнение, будто собака произошла вовсе не от волка и не от шакала, а от животных, бывших общими предками всех этих хищников. Конец затянувшейся тяжбе могут положить генетики — биохимические анализы точно покажут, кто чей родственник.
Сам процесс одомашнивания, увы, тоже неясен — то ли кто-то из умных членов племени подманил осиротевших волчат или шакалят, решив, что из них выйдут неплохие сторожа, то ли на заре становления человечества стаи первобытных собак охотились вместе с первобытными людьми — помогали загонять добычу. А люди в благодарность оставляли им часть добытого, выделяли пай. Так это было или иначе, но, скорее всего, в те далекие времена люди и собаки сотрудничали на равных. И кто кого «одомашнил», сказать трудно.
Собаки вклинились в человеческий быт не иждивенцами, а активными помощниками. Сама жизнь заставила их разговаривать, вернее — общаться с людьми. Начав жизнь рядом с человеком, собаки залаяли (волки и шакалы только воют). И вряд ли даже в шутку стоит говорить, что собака разбрехалась, брешет. Не врет она, а говорит правду.
Может, собаки «изобрели» лай взамен нашей речи взамен второй сигнальной системы? Изобретение неплохое — бывалый охотник по лаю гончих знает, как обстоит дело в данный момент. Да и любой из нас различит злобный лай и лай, которым псы приветствуют друзей; мы улыбаемся радостному заливистому лаю и приходим в печаль от унылого тявканья.
Представьте себе, иногда и люди зарабатывали на хлеб с помощью лая. Например, служащая финансового управления Стокгольма Эльфрида Карлсон освоила 20 разновидностей собачьего лая. Она собирала налоги, тявкая под дверью и провоцируя на разговор собаку, чьи хозяева уклонялись от платы, уверяя, будто четвероногих в квартире нет.
В солидном издании — «Журнале эволюционной биохимии и физиологии» в 1975 году была напечатана статья «О классификации стационарных гласных собакой». Звуки а, о, и, е, записанные на магнитофоне на тысячу ладов, безошибочно классифицировали не какие-нибудь выдающиеся псы, а несколько обычных собак. Свое мнение они сообщали подъемом той или иной лапы. Заключительные строки статьи таковы: «Результаты электрофизиологических исследований также указывают на подготовленность слуховой системы млекопитающих к опознаванию речевых сигналов». Комментарии, как говорится, излишни. Но, увы, игра идет в одни ворота — собаки слушают и что-то «на ус мотают». Что?
Никак не могу поверить, будто человеческая речь, жесты и мимика для толковой собаки лишь тогда имеют значение, когда отдаются команды, когда звучит сигнал, вызывающий якобы лишь рефлекторное действие. Сколько бы ни упрекали меня в антропоморфизме (очеловечивании животных), все же расскажу об одном случае. Не так давно моя семья переехала в новый дом на окраине Москвы. Вокруг стояли деревянные домики с садиками. Дни их были сочтены — район быстро застраивался. И вот владельцам одной из ветхих построек предложили благоустроенную квартиру. Они затеяли гнусный спор: брать ли с собой овчарку, долго и верно сторожившую их сад и имущество? Спор длился не один день. И закончился плохо — собака умерла. Могут сказать, что она умерла от старости или от голода. Но почему овчарка отказалась от еды? Почему она тоскливо глядела на хозяев, а те стыдливо отворачивались от ее укоряющих глаз? По-моему, пес понял, что происходит, и не смог пережить предательства. И как тут не вспомнить слова знаменитого западноевропейского врача и мыслителя Акселя Мунте: «Собака — святая. Она. с радостью признает превосходство своего хозяина, он для нее — незыблемый авторитет, но, вопреки мнению многих любителей собак, в ее преданности нет ничего рабского. Ее подчинение добровольно, и она ждет, что ее скромные права будут уважаться. Она видит в своем хозяине царя, почти бога, и понимает, что бог может быть строгим, но знает, что он должен быть справедливым. ».
Среди четвероногих есть подлые твари, но предательство собаки — дело неслыханное. Наоборот, ради обожествленного хозяина они готовы на все. Борис Рябинин в книге «О любви к живому» рассказывает про величественнейший, благороднейший поступок собаки, хозяев которой фашисты бросили в концлагерь. Сеттер Сильва каким-то немыслимым образом разыскала лагерь, куда заточили ее хозяев. Она прорыла ход под колючей проволокой и по ночам (днем застрелит охрана!) приносила вконец изголодавшимся людям то косточку с остатками мяса, то сырую морковку. Сама Сильва была худющей, как скелет.
А вот другой кормилец — спаниель, живший в Париже в начале века. Он добывал клиентов мальчику — чистильщику обуви. Пес пачкал в луже мохнатые лапы и как бы нечаянно наступал на башмаки прохожих. Если же клиентов было вдоволь, мирно лежал возле своего маленького хозяина.
Еще в древние времена воспевали собачью преданность: например, Плутарх славил Меламфита, который уплыл в море вслед за своим господином, не взявшим его на корабль. А единственному оставшемуся в живых боевому псу, спасшему Коринф от внезапной атаки врагов, из казны выдали дорогую награду: массивный серебряный ошейник с надписью: «Защитник и спаситель Коринфа».
Лягушонок Ливерпуль
Любовь ко всему живому делает человека душевно богаче, многому его учит — вниманию к окружающим, терпению, бережности, пониманию красоты жизни, стремлению узнать о мире как можно больше. Такой человек не может быть ни грубым, ни жестоким. Недаром мы столько слышим и говорим о «братьях наших меньших», недаром так заботимся о сохранении природы, занося в «Красную книгу» редкие виды животных и растений.
Стоит заинтересоваться хотя бы одним из бесчисленных видов обитающих на земле животных, и тебе захочется узнать о нем если и не все, то как можно больше. А это так интересно! Ведь ученые исследуют животный мир веками. От крошечного комара до слона или верблюда. От какого-нибудь водяного жучка до слепой рыбы, плавающей с незапамятных времен в подземном ручье. От малюсенькой травки до неохватного тысячелетнего баобаба, между корнями которого свободно может проехать поезд!
Вот и для мальчишки, принесшего домой головастика, который быстро превратился в резвого лупоглазого лягушонка, это знакомство, ставшее дружбой, не прошло даром. Известный московский писатель-юморист Лион Измайлов, написавший рассказ про лягушонка по имени Ливерпуль, многое знает о настоя¬щей и большой пользе таких знакомств.
А ведь, казалось бы, ну что особенно интересного в головастике? Или даже в лягушке? Какой в ней прок? И вообще — кто она такая, лягушка, о которой мы только и знаем, что она умеет квакать да ловко прыгать?
Лягушка — существо в высшей степени интересное. И даже — представь себе — полезное! Давай-ка припомним всех известных нам с тобой по литературе лягушек — и ты убедишься, что о них есть что порассказать…
Самая, конечно, знаменитая — это Царевна-лягушка; про нее написана большая сказка. Та лягушка, как мы с тобой помним, была заколдованная. А все-таки немножко «научных» сведений о лягушках вообще содержится и в этой русской народной сказке. Хотя бы то, что лягушки сбрасывают кожу. В природе это происходит по-другому: малыш головастик, прежде чем из него вылупится лягушка, проходит чуть ли не тридцать превращений. Сначала он плавает… вниз головой, у него постепенно «прорезываются» жабры, лапы, язык, расширяется знаменитый лягушечий рот. В самом конце исчезает хвост. И наконец молоденький лягушонок вступает в жизнь!
А вот В. Гаршин, сочинивший полюбившуюся нам сказку про хвастливую и немножко глупенькую лягушку-путешественницу, «погрешил» против науки. На самом-то деле лягушка — домосед, каких мало. Лупоглазый народец способен ускакать далеко от родного болота в самом крайнем случае. Да и то на несколько человечьих шагов.
Зато как жаль, что американский писатель М. Твен, сочиняя свой удивительно смешной рассказ «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», не указал, на какое именно расстояние прыгала его пучеглазая героиня. Потому что науке известны разные факты. Вот, скажем, и Царевна-лягушка, и гаршинская хвастунья вряд ли могли прыгнуть дальше чем на 30 — 40 сантиметров. А какая-нибудь европейская лягушка совершает фантастические прыжки, которые и человеку не под силу. Абсолютный мировой рекорд лягушиного прыжка в длину, как совершенно точно установили ученые, — больше четырех метров! Может быть, твеновская лягушка этот рекорд могла бы побить? Во всяком случае, знаменитый юморист, наверняка, имел в виду что-нибудь подобное, когда «совершенно серьезно» утверждал: «…Лягушкам только образования не хватает, а так они на все способны».
И впрямь — лягушки способны на многое. Когда ты будешь слушать рассказ Л. Измайлова, то узнаешь, что лягушек можно даже дрессировать. А исследователи лягушачьей жизни поражаются, например, их сложенным вдвое языкам, которые могут вдруг раскрываться, вытягиваться — и вот уже какая-нибудь неосторожная букашка у лягушки в животе. А глаза лягушек, которыми они могут видеть во всех направлениях, — об этом даже сочинена японская народная сказка, очень смешная. А их невероятная выносливость, благодаря которой они стали бесценным материалом для медицинских исследований! Это холоднокровное земноводное стало поистине сказочной царицей науки. Дело дошло до того, что когда в 1860 году великого русского физиолога И.М. Сеченова привлекли к суду за то, что он якобы обманывал ученых всего мира фантастическими результатами опытов на лягушках, тот даже отказался от защитника, сказав: «Зачем мне адвокат? Я возьму с собой на суд лягушку и проделаю перед судьями все мои опыты: пускай тогда прокурор опровергает меня».
Другой знаменитый биолог — француз Жан Ростан — с гордостью назвал себя «лягушачьим академиком». Он утверждал, что «лягушка — это гораздо больше, чем лягушка», имея в виду поразительные научные результаты опытов на лягушках. И он был совершенно прав. Во многих отношениях предки нынешних пучеглазых прыгуний были первыми, в буквальном смысле слова самыми первыми в мире.
Лягушки первыми «встали на ноги», первыми стали… чихать, садиться, хватать. Когда все это впервые происходило, на Земле не родился не то что человек, но даже и обезьяна — отдаленный человечий предок. Когда же самая первая лягушка впервые заквакала, — не знает никто. Потому что на Земле тогда не раздавалось вообще ни одного звука. Да и слышать это кваканье тоже было некому, потому что, по совести говоря, даже и ушей,
кроме земноводных, никто из тогдашних обитателей Земли еще не имел.
Это теперь ученые знают, что есть около двух сотен видов настоящих лягушек и что часто мы принимаем за лягушек земноводных, которые просто-напросто на них похожи. А тогда не было и ученых. Так что никто за давностью лет, а точнее — сотен миллионов лет, и сказать не сможет, каким было то первое кваканье: похоже ли оно было на то, к которому мы привыкли, слушая лягушачьи хоры по вечерам, было ли звенящим, как бубенчик, или напоминало звук флейты, а то и свирели. А ведь именно так квакают в моменты опасности, ужаса, радости или защищая свое родное болото, разные виды обитающих на земле лягушек.
Во всяком случае, одно мы можем утверждать: с соловьем лягушке не сравниться. Да и то утверждаем это с оговоркой, вспомнив вдруг о веслоногой лягушке, которую с наслаждением слушают у себя дома японцы, как мы, например, канарейку…
Вот кто такая лягушка! И, конечно, наш новый знакомый по имени Ливерпуль — тоже очень способный лягушонок. Большую часть своих способностей он охотно раскрыл своему другу — мальчику из рассказа Лиона Измайлова.
М. Павлова
Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса
По просьбе одного приятеля, который прислал мне письмо из восточных штатов, я навестил добродушного старого болтуна Саймона Уилера, навел, как меня просили, справки о приятеле моего приятеля Леонидасе У. Смайли и о результатах сообщаю ниже. Я питаю смутное подозрение, что никакого Леонидаса У. Смайли вообще не существовало, что это миф, что мой приятель никогда не был знаком с таким персонажем и рассчитывал на то, что, когда я начну расспрашивать о нем старика Уилера, он вспомнит своего богомерзкого Джима Смайли, пустится о нем рассказывать и надоест мне до полусмерти скучнейшими воспоминаниями, столь же длинными, сколь утомительными и никому не нужными. Если такова была его цель, она увенчалась успехом.
Я застал Саймона Уилера дремлющим у печки в полуразвалившемся кабачке захудалого рудничного поселка Ангел и имел случай заметить, что он толст и лыс и что его безмятежная физиономия выражает подкупающее благодушие и простоту. Он проснулся и поздоровался со мной. Я сказал ему, что один из моих друзей поручил мне справиться о любимом товарище его детства, Леонидасе У. Смайли, о его преподобии Леонидасе У. Смайли, молодом проповеднике слова божия, который, по слухам, жил одно время в Калаверасе, в поселке Ангел. Я прибавил, что буду весьма обязан мистеру Уилеру, если он сможет мне что-нибудь сообщить о его преподобии Леонидасе У. Смайли.
Саймон Уилер загнал меня в угол, загородил стулом, уселся на него и пошел рассказывать скучнейшую историю, которая следует ниже. Он ни разу не улыбнулся, ни разу не нахмурился, ни разу не переменил того мягко журчащего тона, на который настроился с самой первой фразы, ни разу не проявил ни малейшего волнения; весь его бесконечный рассказ был проникнут поразительной серьезностью и искренностью, и это ясно показало мне, что он не видит в этой истории ничего смешного или забавного, относится к ней вовсе не шутя и считает своих героев ловкачами самого высокого полета. Я предоставил ему рассказывать по-своему и ни разу его не прервал.
— Его преподобие Леонидас У. гм. его преподобие. Ле. Да, был тут у нас один, по имени Джим Смайли, зимой сорок девятого года, а может быть, и весной пятидесятого, что-то не припомню как следует, хотя вот почему я думаю, что это было зимой или весной, — помнится, большой жёлоб был еще недостроен, когда Смайли появился в нашем поселке; во всяком случае, чудак он был порядочный: вечно держал пари по поводу всего, что ни попадется на глаза, лишь бы нашелся охотник поспорить с ним, а если не находился, он сам держал против. На что угодно, лишь бы другой согласился держать пари, а за ним дело не станет; все что угодно, лишь бы держать пари, он на все согласен. И ему везло, необыкновенно везло, он почти всегда выигрывал. Он-то был всегда наготове и поджидал только удобного случая; о чем бы ни зашла речь, Смайли уж тут как тут и предлагает держать пари и за и против, как вам угодно. Идут конские скачки — он в конце концов либо загребет хорошие денежки, либо проиграется в пух и прах; собаки дерутся — он держит пари; кошки дерутся — он держит пари; петухи дерутся — он держит пари; да чего там, сядут две птицы на забор — он и тут держит пари: которая улетит раньше; идет ли молитвенное собрание — он опять тут как тут и держит за пастора Уокера, которого считал лучшим проповедником в наших местах, — и, надо сказать, не зря; к тому же и человек, этот пастор, был хороший. Да чего там, стоит ему увидеть, что жук ползет куда-нибудь, — он сейчас же держит пари: скоро ли этот жук доползет до места, куда бы тот ни полз; и если вы примете пари, он за этим жуком пойдет хоть в Мексику, а уж непременно дознается, куда он полз и сколько времени пробыл в дороге. Тут много найдется ребят, которые знали этого Смайли и могут о нем порассказать. Ему было все нипочем, он готов был держать пари на что угодно — такой отчаянный. У пастора Уокера как-то заболела жена, долго лежала больная, и уж по всему было видно, что ей не выжить; и вот как-то утром входит пастор, Смайли — сейчас же к нему и спрашивает, как ее здоровье; тот говорит, что ей значительно лучше, благодарение господу за его бесконечное милосердие, — дело идет на лад, с помощью божией она еще поправится; а Смайли как брякнет, не подумавши: «Ну, а я ставлю два с половиной против одного, что помрет».
У этого самого Смайли была кобыла. Наши ребята звали ее «Тише едешь — дальше будешь», — разумеется, в шутку, на самом деле она вовсе была не так плоха и частенько брала Джиму призы, хоть и не из самых резвых была лошадка и вечно болела, то астмой, то чахоткой, то собачьей чумой, то еще чем-нибудь. Дадут ей, бывало, двести — триста шагов форы, а потом обгоняют, но к самому концу скачек она, бывало, до того разойдется, что удержу нет, и брыкается, и становится на дыбы, и бьет копытами, и закидывает ноги и кверху, и направо, и налево, и такую, бывало, поднимет пыль и такой шум — и кашляет, и чихает, и фыркает, — зато всегда ухитряется прийти к столбу почти на голову вперед, хоть меряй, хоть не меряй.
А еще был у него щенок бульдог, самый обыкновенный с виду, посмотреть на него — гроша ломаного не стоит, только на то и годен, чтобы шляться да вынюхивать, где что плохо лежит. А как только поставят деньги на кон — откуда что возьмется, совсем не тот пес: нижняя челюсть выпятится, как пароходная корма, зубы оскалятся и заблестят, как огонь в топке. И пусть другая собака его задирает, треплет, кусает сколько ей угодно, пусть швыряет на землю, Эндрью Джексон — так звали щенка, — Эндрью Джексон и ухом не поведет, да еще делает вид, будто он доволен и ничего другого не желал, а тем временем противная сторона удваивает да удваивает ставки, пока все не поставят деньги на кон; тут он сразу вцепится другой собаке в заднюю ногу да так и замрет — не грызет, понимаете ли, а только вцепится и повиснет, и будет висеть хоть целый год, пока не одолеет. Смайли всегда ставил на него и выигрывал, пока не нарвался на собаку, у которой не было задних ног, потому что их отпилило круглой пилой. Дело зашло довольно далеко, и деньги уже поставили на кон, и Эндрью Джексон уже собрался вцепиться в свое любимое место, как вдруг видит, что его надули и что другая собака, так сказать, натянула ему нос; он сначала как будто удивился, а потом совсем приуныл и даже не пытался одолеть ту собаку, так что трепка ему досталась изрядная. Он взглянул разок на Смайли, как будто говоря, что сердце его разбито и Джим тут сам виноват — зачем подсунул ему такую собаку, у которой задних ног нет, даже вцепиться не во что, а в драке он только на это и рассчитывал; потом отошел, хромая, в сторонку, лег на землю и помер. Хороший был щенок, этот Эндрью Джексон, и составил бы себе имя, останься он жив, талантливый был пес, настоящей закваски. Я-то это знаю, вот только ему случая не было показать себя, а не всякий поймет, что без таланта ни один пес не смог бы так драться в подобных затруднительных обстоятельствах. Мне всегда обидно делается, как только вспомню эту его последнюю драку и чем она кончилась.
Так вот, у этого самого Смайли были и терьеры-крысоловы, и петухи, и коты, и всякие другие твари, видимо-невидимо, — на что бы вы ни вздумали держать пари, он все это мог вам предоставить.
Как-то раз поймал он лягушку, принес домой и объявил, что собирается ее воспитывать; и ровно три месяца ничего другого не делал, как только сидел у себя на заднем дворе и учил эту лягушку прыгать. И что бы вы думали — ведь выучил. Даст ей, бывало, легонького щелчка сзади, и глядишь — уже лягушка перевертывается в воздухе, как оладья на сковородке; перекувыркнется разик, а то и два, если возьмет хороший разгон, и как ни в чем не бывало станет на все четыре лапы, не хуже кошки. И так он ее здорово выучил ловить мух — да еще постоянно заставлял упражняться, — что ей это ровно ничего не стоило: как увидит муху, так и словит. Смайли говаривал, что лягушкам только образования не хватает, а так они на все способны; и я этому верю. Бывало, — я это своими глазами видел, — посадит Дэниела Уэбстера — лягушку так звали, Дэниел Уэбстер, — на пол, вот на этом самом месте, и крикнет: «Мухи, Дэниел, мухи!» — и не успеешь моргнуть глазом, как она подскочит и слизнет муху со стойки, а потом опять плюхнется на пол, словно комок грязи, и сидит себе как ни в чем не бывало, почесывает голову задней лапкой, будто ничего особенного не сделала и всякая лягушка это может. А уж какая была умница и скромница при всех своих способностях, другой такой лягушки на свете не сыскать. А когда, бывало, дойдет до прыжков в длину по ровному месту, ни одно животное ее породы не могло с ней сравняться. По прыжкам в длину она была, что называется, чемпион, и когда доходило до прыжков, Смайли, бывало, ставил на нее все свои деньги до последнего цента. Смайли страх как гордился своей лягушкой, — и был прав, потому что люди, которые много ездили и везде побывали, в один голос говорили, что другой такой лягушки на свете не видано.
Смайли посадил эту лягушку в маленькую клетку и, бывало, носил ее в город, чтобы держать на нее пари. И вот встречает его с этой клеткой один приезжий, новичок в нашем поселке, и спрашивает:
— Что это такое может быть у вас в клетке?
А Смайли отвечает этак равнодушно:
— Может быть, и попугай, может быть, и канарейка, только это не попугай и не канарейка, а всего-навсего лягушка.
Незнакомец взял у него клетку, поглядел, повертел и так и этак и говорит:
— Гм, что верно, то верно. А на что она годится?
— Ну, по-моему, для одного дела она очень даже годится, — говорит Смайли спокойно и благодушно, — она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.
Незнакомец опять взял клетку, долго-долго ее разглядывал, потом отдал Смайли и говорит довольно развязно:
— Ну, — говорит, — ничего в этой лягушке нет особенного, не вижу, чем она лучше всякой другой.
— Может, вы и не видите, — говорит Смайли. — Может, вы знаете толк в лягушках, а может, и не знаете; может, вы настоящий лягушатник, а может, просто любитель, как говорится. Но у меня-то, во всяком случае, есть свое мнение, и я ставлю сорок долларов, что она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.
Незнакомец призадумался на минутку, а потом вздохнул и говорит этак печально:
— Что ж, я здесь человек новый, и своей лягушки у меня нет, а будь у меня лягушка, я бы с вами держал пари.
Тут Смайли и говорит:
— Это ничего не значит, ровно ничего, если вы подержите мою клетку, я сию минуту сбегаю, достану вам лягушку.
И вот незнакомец взял клетку, приложил свои сорок долларов к деньгам Джима и уселся дожидаться.
Долго он сидел и думал, потом взял лягушку, раскрыл ей рот и закатил ей туда хорошую порцию перепелиной дроби чайной ложечкой, набил ее до самого горла и посадил на землю. А Смайли побежал на болото, долго там барахтался по уши в грязи, наконец поймал лягушку, принес ее, отдал незнакомцу и говорит:
— Теперь, если вам угодно, поставьте ее рядом с Дэниелом, чтобы передние лапки у них приходились вровень, а я скомандую. — И скомандовал: — Раз, два, три — пошел!
Тут они подтолкнули своих лягушек сзади, новая проворно запрыгала, а Дэниел дернулся, приподнял плечи, вот так — на манер француза, а толку никакого, с места не может сдвинуться, прирос к земле, словно каменный, ни туда ни сюда, сидит, как на якоре. Смайли порядком удивился, да и расстроился тоже, а в чем дело — ему, разумеется, невдомек.
Незнакомец взял деньги и пошел себе, а выходя из дверей, показал большим пальцем через плечо на Дэниела — вот так — и говорит довольно нагло:
— А все-таки, — говорит, — не вижу я, чем эта лягушка лучше всякой другой, ничего в ней нет особенного.
Смайли долго стоял, почесывая в затылке и глядя вниз на Дэниела, а потом наконец и говорит:
— Удивляюсь, какого дьявола эта лягушка отстала, не случилось ли с ней чего-нибудь — что-то уж очень ее раздуло, на мой взгляд. — Он ухватил Дэниела за загривок, приподнял и говорит: — Залягай меня кошка, если она весит меньше пяти фунтов, — перевернул лягушку кверху дном, и посыпалась из нее дробь — целая пригоршня дроби. Тут он догадался, в чем дело, и света не взвидел, — пустился было догонять незнакомца, а того уж и след простыл. И.
Тут Саймон Уилер услышал, что его зовут со двора, и встал посмотреть, кому он понадобился. Уходя, он обернулся ко мне и сказал:
— Посидите тут пока и отдохнете, я только на минуточку.
Но я, с вашего позволения, решил, что из дальнейшей истории предприимчивого бродяги Джима Смайли едва ли узнаю что-нибудь о его преподобии Леонидасе У. Смайли, и потому не стал дожидаться.
В дверях я столкнулся с разговорчивым Уилером, и он, ухватив меня за пуговицу, завел было опять:
— Так вот, у этого самого Смайли была рыжая корова, и у этой самой коровы не было хвоста, а так, обрубок вроде банана, и.
Однако, не имея ни времени, ни охоты выслушивать историю злополучной коровы, я откланялся и ушел.
Примечания
Впервые опубликован 18 ноября 1865 г. в «New-York Saturday Press» под названием «Джим Смайли и его прыгающая лягушка».
Джексон Эндрью (1767—1845) — седьмой президент США (1829—1837).
Уэбстер Дэниел (1782—1852) — американский государственный и политический деятель, славившийся своим красноречием.