Любовник Гурченко прикован к постели
АНАТОЛИЙ ВЕДЕНКИН С МАМОЙ: тяжело больной артист находится в надежных руках
В этом году выдающейся кинозвезде Людмиле Марковне ГУРЧЕНКО исполняется 70 лет. Об этой удивительно творческой женщине-труженице написано, казалось бы, все. Но до сих пор почти никто не знает о ее продолжительном и бурном романе с известным актером Анатолием ВЕДЕНКИНЫМ.
К сожалению, 63–летний Анатолий Анатольевич сейчас сильно болен. Прикован к постели. Почти не говорит. Но рядом с ним постоянно находится мама Валентина Николаевна. Она-то и рассказала трогательные подробности былой любви.
— Неужто правда, что женой Анатолия Анатольевича когда-то была Людмила Гурченко? Она знает о его болезни?
— Абсолютная правда. Но в своих интервью она почему-то никогда об этом не говорит. Стесняется, наверное, алкоголического прошлого. Пила в то время очень сильно. Из-за этого ее практически перестали снимать в кино. Я очень хорошо запомнила один факт. Как-то, подравшись с Кобзоном, Люся проломила ему утюгом голову. Именно с тех пор Иосиф стал активно носить паричок. А о Толином недуге она вряд ли знает.
КОНСТАНТИН КУПЕРВЕЙС: несчастный подкаблучник
— Что с ним произошло?
— Толя – тяжелый лежачий больной, почти полностью парализован. У сына поражены оба полушария головного мозга. Часто вот плакать стал. Любит смотреть телевизор. Себя на экране видит, друзей. Эмоции и прорываются. Так уже много лет продолжается.
ИОСИФ КОБЗОН: жуткая ошибка
— Помните, как он познакомился с Людмилой Марковной?
— Сын тогда только пришел из армии. Молодой красивый парень. Люся его и прихватила.
Водку Гурченко пила тогда сильно. Ее пьянство доходило до безобразия, она даже вещи из дома продавать стала. Лишь бы только найти деньги на выпивку. Мне это, естественно, не очень нравилось. Да и Толе тоже. Поэтому разрыв между ними произошел как-то сразу. Толя от нее сбежал. Вместе они были недолго, года два жили в гражданском браке.
— Какой Гурченко была в быту?
— Надо признать, Люся готовить дома не любила. Брала еду у мамы. Однажды они вместе с Толей везли на метро от мамы борщ в бидончике. Люся была, как всегда, выпивши. Они и поругались. Сын оскорбился и опрокинул на нее весь бидончик. Люся потом долго мне плакалась: «Зачем он так по-хамски со мной поступил? Пить я больше не буду!»
Жили молодые на Маяковке в Люсиной квартире. Иногда мы встречались, приезжая друг к другу в гости. Не пьяная, Гурченко была в меру уравновешенная. Стоило ей поддать, становилась бурной и почти неуправляемой. Но лично мне Люся ничего плохого не сделала. Несмотря на сложную жизнь, она все же нашла в себе силы стать выдающейся личностью.
После армии Анатолий Веденкин год проучился в Московском цирковом училище, на одном курсе с Хазановым. Потом в 1966 году поступил во ВГИК на курс Бориса Андреевича Бабочкина и стал его любимым учеником. После окончания института Анатолий был принят в труппу Театра имени Моссовета, но, проработав там всего один сезон, ушел в Театр киноактера.
АЛЕКСАНДР ФАДЕЕВ: запойный красавец
Гурченко и Веденкин познакомились в 1972 году на съемках одного из первых советских мюзиклов «Летние сны». По сюжету они играли там мужа и жену. За стремительно развивающимися интимными отношениями актеров с вниманием наблюдала вся съемочная группа.
Союз Гурченко и Веденкина у многих вызывал недоумение. Как две такие по-разному страстные натуры могли ужиться друг с другом?
А Люся в свою очередь сильно ревновала любимого к ежедневным коллективным попойкам. Когда артисты собирались отмечать удачное окончание очередного съемочного дня, Гурченко всегда предлагала альтернативу «Толь, не ходи туда. Они портвейн пьют. А я тебе шампанского нацежу!»
БОРИС АНДРОНИКАШВИЛИ: прекрасный объект
Актриса всегда очень ответственно относилась к работе. Гримироваться приходила задолго до выхода на съемочную площадку. Но однажды она пропала. Оказалось, Люся закрылась в вагончике и слушала запись женских интимных «охов» и «ахов», случайно записанных звукооператором где-то в лесу. На пленке были такие слова: «Ну куда, куда ты суешь? Давай я сама!»
Выйдя, Гурченко просто светилась от счастья. Говорят, с тех пор эту запись Люся иногда прослушивала по утрам. Анатолий не разделял ее увлечения, но и не препятствовал. Видимо, понимал, что у каждого свой способ настраиваться на работу.
ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ЛЮДМИЛЫ
К/Ф «СТАРЫЕ КЛЯЧИ»: Люся до сих пор в форме
* В своих мемуарах Гурченко почти не вспоминает о совместной жизни с Александром Фадеевым.
Этот актер сыграл всего в трех фильмах, среди которых говорухинская «Вертикаль». Говорят, актер крепко выпивал, но красивых женщин при этом любить не переставал. И до, и после встречи с Гурченко на его мужскую долю выпало немало любовных забав. Была среди них и Лариса Лужина. А светские сплетники уже много лет утверждают, будто дочь Маша у Гурченко не от Андроникашвили, а от Фадеева. Хотя этот факт никем не подтвержден.
Людмила ГУРЧЕНКО: «Желание покончить жизнь самоубийством возникало не раз. И в профессии ничего не светило, и в личной жизни — на руках ребенок, помощи ждать неоткуда. Никому не нужна, влиятельных родичей нет, мужчины надежного тоже — ну для чего барахтаться?»
«МЫ РАЗДЕВАЛИ ТРУПЫ, ПОТОМУ ЧТО НЕ В ЧЕМ БЫЛО ХОДИТЬ»
— Да, Людмила Марковна, смотрю вот на вас и вспоминаю слова песни: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой». Помните, «Белый Орел» исполнял?
— Спасибо — чего уж там.
— Вы родились и выросли в Харькове — насколько я знаю, даже в украинской школе учились.
— Она у нас прямо во дворе была, под балконом — я и не знала, что она украинская. 23 августа 43-го года Красная Армия освободила город от фашистов, а 1 сентября, как полагается, — первый раз в первый класс. Еще недавно в этом здании располагался немецкий госпиталь, поэтому не было ничего: ни парт, ни мела, ни классов. По-украински я ни одного слова не знала, а там сразу «почали розмовляти українською мовою». Пришла домой и спрашиваю: «Мама, а что такое гусы?». Она: «Это гуси». Вот так постепенно, постепенно. Ближайшая русская школа находилась от нас за четыре квартала, ходить было далеко. Попробуй-ка каждый день, если ни трамваев нет, ни троллейбусов, ни машин — все пешком.
— Гуси хоть в Харькове были?
 Родители Люси Гурченко — Леля и Марк. Мама — из аристократов, отец — из батраков. |
— Та не було ж гусей — зовсiм!
— Геть усе з’їли — i ворон, i горобцiв.
— Вы видели войну глазами ребенка и написали о ней совершенно пронзительные воспоминания.
— Как сейчас помню: лето, детский сад вывезли на дачу. Ха-ха-ха, нам так весело, и вдруг за всеми детьми приезжают родители, за мной — мамина сестра. Еще утром мы ходили в лес на прогулку, рвали цветы, а после обеда ни с того ни с сего нас срочно забирают в Харьков. Нам по пять лет — кто там что понимал? В город? Ну и хорошо! Там папа и мама, там баян, там все, а потом уже началось: бомбоубежища, какие-то незнакомые звуки. Земля вздрагивала: дж!-дж!-дж! — в воздухе звенело: пиу!-пиу!-пиу! — а потом (поет):
22 июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война.
Видите, все через Киев идет. Вот я сегодня сижу тут у вас, i менi дуже приємно вспоминать те далекие годы. Да, было страшно, но со временем понимаешь: именно тогда, в пять-шесть лет, до семи, когда я жила в оккупации, произошло мужание духа.
 |
Немцы ведь занимали Харьков два раза. Сначала город отбила Красная Армия, но вскоре она — жуткая, растерзанная — отступила. «Боже мой! — думала я. — Вот так и папа мой где-то. », ну а потом — раз! — и вновь наши моторизованные части вошли. Все это как-то быстро. В 43-м году уже и «Катюши», наверное, появились, и машины более мощные были, и солдаты появились в форме с иголочки, в скрипучих таких сапогах. Ой, мне посчастливилось на танке, прямо на пушке проехать!
— Видела? О чем вы говорите? Мы раздевали трупы, потому что не в чем было ходить.
— Ну да — и я, и другие дети.
— И страха совсем не было?
— Поначалу еще била дрожь, а потом привыкли, как будто так и надо.
. Помню самую первую харьковскую бомбежку — папа еще дома был и взял меня с собой в город. Он мне тогда казался молодым и здоровым, а ведь ему к тому времени исполнилось 43 года. Уже потом от мамы узнала, что после работы в шахте у него были две грыжи, поэтому всю жизнь ему приходилось носить бандаж. Кашляя, он держал руками живот, ему нельзя было поднимать тяжести. Папа был невоеннообязанным, но ушел добровольцем и унес на войну баян.
Это все детские впечатления, но они яркие, со вкусом и запахом. В кинотеатре «Комсомольский» (не знаю, как он сейчас называется, — это центральный, на Сумской) во время войны шли все фильмы с Марикой Рекк — я сидела на ступенечках возле выхода и запоминала (поет):
 Марк Гурченко: «Ничего не бойсь, дочурка! Дуй свое! Надо быть первую!» |
Ин дер нахт
Ист дер менш нихт герн аляйне.
(Ночью человек неохотно остается один).
Что вы — я на экран зыркну: о! Актриса вся в перьях, в блестках: вот вырасту, и все будет та-та-та-да! Так формировался актерский подход к жизни.
— Вы немцев запомнили?
— Больше первых. Они были «старые» — лет 30-35 (как я теперь понимаю, может, потому, что в ремонтных мастерских работали). Один из них, Карл, нам всегда что-то давал, а потом показывал фотографию: «Их хабе драй кляйне киндер». (Я по-немецки блестяще могла говорить — на бытовом уровне). Карл объяснял, что у него дети, и никогда не спрашивал, где мой папа: на фронте или нет, потому что за это, знаете, сразу могли. А когда немцы второй раз вошли, стало страшно — это были части СС. Никогда не забуду, как они шли по Очаковской и Клочковской. Мы шныряли по городу: вот школа и дом, тут наступают немцы, а здесь в плащ-палатках отступают наши. Господи, дождь, и им кричат из окон: «Направо, направо! Там можно спрятаться, там лесопарк, парк Шевченко. ». А с другой стороны: ду-ду-ду! Строем! И все белобрысые! Когда спустя много лет Урмас Отт брал у меня первое послеперестроечное интервью, такое, знаете ли, якобы демократическое, я подумала: «У-у-у, зараза! На эсэсовца как похож!». С детства так отложилось.
«ИНОГДА НАПАДАЕТ ОБЖОРСТВО — И МУЖИК НЕ УГОНИТСЯ. ВИЖУ МЯСО — СТАНОВЛЮСЬ НЕНОРМАЛЬНОЙ»
— Вам приходилось перед немцами петь?
— Конечно. На разогрев я выдавала им наши песни из фильмов. Сначала голосом Утесова (поет): «Что-то я тебя, корова, толком не пойму. », и тут же голосом Эдит, его дочери: «День, в полях другие цветы. ». Раздавались нестройные аплодисменты, и мне этого было достаточно. Ах, так? Нате вам! Я же видела, как они на губной гармошке играли, как, обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону, пели:
Фор дер казерне
Фор дем гросен тор
Штанд айне лантерне
Унд штейт зи нох дафор.
Ви айнст Лили Марлен,
Ви айнст Лили Марлен.
Как вжарю им по-немецки — я же быстро все схватываю, — ну а потом «Катюшу» — с чечеточкой, как папа учил. Все, они умирали от смеха. За это суп недоеденный сливали в мой котелок, и я гордо несла его домой, а все дети смотрели завистливо. А что — работайте тоже!
 Мама относилась ко мне довольно критично: «Ну что Люся? Девочка не очень красивая — лоб большой, уши торчат. ». 1943 год |
— Вы помните ощущение голода?
— Если бы не это, кто бы в немецкой части вообще ошивался? Голод все время был, я только и слышала: «Люся, ты умрешь, если будешь. Люся, ты умрешь. ». У меня уже рос живот, ручки были тоненькие — все, как полагается. Есть было просто нечего.
— Этот страх перед голодом и ощущение того, что одеться не во что, вы пронесли через всю жизнь или все потом стерлось, забылось?
— Чувство, что одеться не во что, — оно до сих пор мучает. Все время работает фантазия — да-да-да, — а насчет еды. Вот у мамы моей это было — она не смогла остановиться: ела, прятала. Ужас какой-то, а меня, как и папу, Бог миловал. Сейчас у меня несчастье какое? Если вдруг захочу есть, умну столько, что все вокруг думают: «Боже, и это она.
— Все порасстегиваю, как дам (выдыхает) — и тогда на неделю-на полторы хватает. Обычно-то я нормально ем и без всяких диет — сколько хочу, но иногда нападает обжорство. Вот тут за мной и мужик не угонится: вижу мясо — и я уже ненормальная, перестаю собою владеть. Наверное, это оттуда идет, но когда рядом такой джентльмен, как вы, я точно буду владеть собой (смеется). Чувство юмора потеряешь — пиши пропало.
Из книги «Аплодисменты».
«. В 1964 году я работала в театре «Современник» (тогда он находился на площади Маяковского). После репетиции на проходной сказали, что вот уже два часа меня дожидается какой-то человек. Навстречу мне шел большой мужчина с черной бородой — раньше я его никогда не видела.
— Наверное, вы меня не узнаете?
— Как бы это. Неудобно сказать. Да мы с вами когда-то воровали.
Я прямо шарахнулась от него. «Современник» в то время был самым популярным театром в Москве. Артистов немного, все личности, атмосфера интеллигентная и интеллектуальная. В каждом углу читаются редкие стихи, речь перемежается такими новыми, модными тогда словами: «экзистенциализм», «коммуникабельность». Я репетирую «Сирано де Бержерак», борюсь со своим «харьковским диалектом», успешно, вот уже полгода, выращиваю в себе «голубую кровь» — и на тебе! Какой-то ненормальный. «Мы с вами, — говорит, — когда-то воровали». Такое ляпнуть!
Ну всегда, всегда со мной не так, как с людьми.
— Вы что, товарищ? Что вы говорите? Вы меня с кем-то путаете.
Быстро ухожу, но он меня догоняет. Весь красный, ему тоже очень неловко — хоть не нахал.
— Людмила. ну это. вот черт. в Харькове. Война, базар, мороженое, всякое то-се. Ну? — Шепотом добавил:
— Ну, Толик я, — и еще тише: Мордой звали.
— То-олик! Ой, ну, конечно, конечно! Прекрасно все помню! Еще бы! Вас не узнать, такой вы большой.
— А я вас в кино сразу узнал, хотя вы тоже изменились. Всем говорю, что вас знаю, — никто не верит. Не скажешь же, что воровали в детстве. Все хотел повидаться, да не решался, а сегодня думаю: чем черт не шутит? Принял для храбрости, и вот.
Мы зашли в ресторан «Пекин».
Толик стал горным инженером. В Москве был проездом с Севера.
Вспоминали далекое и такое родное прошлое. Уже громко, не оглядываясь по сторонам, называли все своими словами. Нас связывали особые узы братства, которые объединяли всех, кто в Харькове перенес войну.
Мы с удовольствием говорили на «военном» харьковском жаргоне, и ни один человек рядом не смог бы нас понять».
«МАМА ОТНОСИЛАСЬ КО МНЕ ДОВОЛЬНО КРИТИЧНО: «НУ ЧТО ЛЮСЯ? ДЕВОЧКА НЕ ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ — ЛОБ БОЛЬШОЙ, УШИ ТОРЧАТ. »
— У вас был удивительный папа, и мне кажется, он до сих пор остается для вас путеводной звездой. Вы и сегодня сверяете по нему поступки?
— Понимаете, какое дело. Начну с отрицательного. Сейчас журналистикой занимаются все, кому не лень: если есть диктофон и несколько вопросов в запасе, эти люди чувствуют уже себя на коне (иногда начинают такое нести, что не знаешь, отвечать или просто послать). Одна девушка (она молодая, великая) спрашивает: «Ну вот скажите, кто для вас в жизни пример? Только не говорите, что отец». Я кх-м — слова, которые напрашивались на язык, проглотила, посидела чуток (за столько лет любые бури, что ударяют в голову, в сердце, в мозги, научилась уже опускать на дно), встала и ушла.
 «Рабочий поселок», 1965 год. Людмила Гурченко и Олег Борисов |
Все, связанное с папой, я глубоко спрятала. Это раньше безумно много о нем рассказывала — и так, что все лежали, а теперь это делаю изредка, только если собирается очень своя компания (еще живы многие, кто его знал).
Да, это был мой первый учитель — с самого детства, во всем. «Ничего не бойсь, дочурка! Дуй свое! Надо быть первую! Сделала ляпсус — иди уперед. Не оглядайся назад! Давай, давай!». Боже, я так долго неслась вперед, так мучилась, если кто-то из детей уже там, на сцене, а я жду еще очереди, чтобы туда выскочить. Папа: «Сейчас, сейчас, дочечка!». Ох! Как дам с аккордеончиком, с чечеточкой — целый концерт. Все пою: и блатные песни, и классику, и Глинку — на всех языках, не зная ни одного: это фейерверк, в который меня бросил папа. В жизни я наделала массу ошибок и неверных шагов, встревала туда, куда не следовало, проявляла невыдержанность там, где нельзя было, — это оттуда идет. Да, это плохо, но и прекрасно — иначе не состоялось бы то, что состоялось.
Сейчас я могу безупречно владеть собой, умею переждать, не выбрасываю энергию попусту, зря не теряю калорий. Научилась гаварить па-а-масковски, типа «эта атвратительно савершенно», хотя ма-а-а-сквичкой так и не стала. Напротив, за столько лет приучила всех к моему диалекту. Не так что прямо по-украински шпарю: «Шо вы грите? Ай, перестаньте, у нас у Харкови. », но теперь мягкий южный говор — моя фишка, и я считаю это одной из своих маленьких побед.
— И все хорошо вроде, а папы нет!
— (Грустно). А папы нет. Сейчас ему было бы 109 лет. 23 апреля пошла на кладбище, поговорила. Нет, совсем я не ненормальная, но мы с ним говорим. Когда долго не бываю у него из-за чего-то. Ну как долго? Месяц.
 «Сейчас папе было бы 109 лет. Недавно пошла к нему на могилку, поговорила, цветики, которые он любил, принесла, и так хорошо. » |
— Меня гложет совесть — потерянная в нынешнее время субстанция. Вот что это такое? Как и душу, руками ее не потрогаешь, но она ест тебя поедом, и я не нахожу себе места. «Что делать? — думаю. — А-а-а, надо туда, на могилку». Цветики, которые он любил, принесу, все почищу, поговорю, и так хорошо! Сделаю вроде что-то, чтобы он жил, приду домой, а его опять нет — одни лишь портреты.
— В своих воспоминаниях вы писали, что папа морды бил тем, кто говорил о его дочурке гадости.
— Ну, не то что бил, но морально уничтожал. Ну вот представьте: 57-й год, на экраны только вышла «Карнальвальная ночь», и, конечно, я приехала домой на каникулы. На стене кинотеатра, где крутят картину, висит трехметровая афиша — на ней я в черном платье, с муфточкой, и папа в широких брюках (ну простой человек) гордо сообщает прохожим: «Это моя дочь». Те от него малость шарахаются, а он: «Чего ты? От фотографии посмотри: в детстве, это, это. А он ее мать». Мама сразу бах! — и на другую сторону улицы перебегает: стеснялась.
Потом он целую пачку фотографий моих носил с собой — раздавал и ставил автограф: «Марк Гурченко, отец актрисы».
— Мама, видя такую любовь между отцом и вами, не ревновала?
— Нет, но относилась ко мне довольно критично. «Ну что Люся? Девочка не очень красивая — лоб большой, уши торчат. ».
— Я-то? Вообще нет. За 15 минут могу себе что угодно нарисовать, а так лицо у меня никакое.
— Ну что это вы говорите?
— Да-да, никакое — оно гуттаперчевое: с помощью грима из меня можно сделать все, что угодно. Ой, в фильме «Рецепт ее молодости» работал грандиозный гример. Я ему говорю: «Не знаю, что предпринять, но мне бы хотелось, раз уж моя героиня живет 300 лет, как-то поднять ей глаза удивленно. Может, мы к векам что-то прикрепим?». Он отсоветовал: «Будет больно — вы лучше брови свои уничтожьте». — «Как?». — «Как класс! И идите на съемку с утренним лицом». Ну что — я их и выщипала.
Слушайте, прихожу — никто меня не узнает: на проходной не пропускают. «Так это же я», — говорю. Нет — голос знаком, а лицо первый раз видят. Иду в павильон — и там реакция бурная: «Вот это Гурченко? Ой-ой!». Гример поработал, я выхожу.
 Кинопробы. «Маму спрашивали: «Сколько вы дали, чтобы такую, как Люся, взяли в кино?» |
— Так что мама была очень права, но папа-то видел меня уже «заграмированной». «Заграмирують дочурку, и будеть она в кино первою павою» (павлином, значит). В общем, когда «Карнавальная ночь» вышла, меня уже прятали. У нас был полуподвал: две комнаты, кухня, коридорчик. Только дверь открывается — меня вжик! Однажды пришли к нам три женщины: «Здрасьте, мы вот хотели узнать, а правда, что ей 40 лет и что ее просто сделали в кино молодой?». Папа мой — он же хозяин — в ответ: «Давайте, бабы, сначала выпьем!». По рюмке налил, они раздухарились, морды красные. «Ну а теперь я покажу вам свою дочь: «Выходи, дочурка». Я появляюсь из своего закутка, они: ах! «А это ее мать» (матери 38 лет, а мне 20). Ужас, что он им вслед говорил, когда они уходили, задницей открывая дверь.
Так было всегда: папа переживал очень сильно, особенно когда статьи пошли разносные — у него даже инфаркт был.
— Да. Мама как-то в себе все носила: очки темные надевала, ни с кем не разговаривая. Наша семья была уничтожена сплетнями. «Леля, сколько вы дали, чтобы такую, как Люся, взяли в кино? Наверное, 25 тысяч. Что же теперь можно хорошего посмотреть, если там такие, как Люся, будут?». Вот тут папа не мог выдержать.
 «Карнавальная ночь», 1956 год. «И улыбка, без сомненья, вдруг коснется ваших глаз, и хорошее настроение не покинет больше вас. » |
— Все-таки удивительно: в «Карнавальной ночи» вы снялись в столь юном возрасте и так рано пришла к вам всесоюзная слава.
— Еще бы — я это называю тиранией маски. После «Карнавальной ночи» в драматических ролях никто меня уже не воспринимал — пой, мол, товарищ Гурченко. С тех пор за мной тянется прекрасный, в общем-то, шлейф счастливой оптимистки — всегда веселая, заводная, танцует и поет: «Пять минут». С другой стороны, если разобраться, от силы у меня недели три хорошего времени было, а все остальное требовало терпения, умения улыбаться, не сдаваться в безвыходном положении, преодолевать себя и при этом обходиться без сильного мужского плеча.
Дима, я никогда не снималась у мужа-режиссера, который бы думал: сейчас эта картина, а следующая та, — не было такого! Я всегда попадала к разным людям — представителям всевозможных школ, направлений, темпераментов, интеллектов — и везде выстраивала отношения, встраивала в их замыслы, клише и схемы свой организм.
«ОБСТАНОВКА ТОЛКАЛА: ПОСТОРОНИСЬ, НАГНИСЬ!»
— Сколько лет длился ваш ужасный простой после «Карнавальной ночи»?
— Если не брать в расчет проходных, эпизодических ролей, если считать по вертикальным всплескам — лет 14 или 15.
— Что чувствует молодая красивая женщина, когда после оглушительного успеха, после сумасшедшего признания миллионов зрителей вдруг оказывается невостребованной, никому не нужной и не снимается в лучшие для актрисы годы?
— Как вам сказать? (Грустно).Все равно папин оптимизм был во мне неистребим. Его коронная фраза: «Успокойсь, дочурка, и помни: хорошега человека судьба пожметь-пожметь да и отпустить» — она со мною жила. Я уезжала из Москвы, спасали люди, живущие далеко от центра, которые привечали теплом, добротой. Ну и пускай туалет там Бог знает где, зато хата натоплена, и варенички с картошечкой, и зал теплый. Там я научилась импровизировать, зажигать публику.
 «В пять минут решают люди иногда — не жениться ни за что и никогда». С Юрием Беловым |
— И выживать! Из зала мне часто задавали вопрос: а почему вы нигде не снимаетесь? Ну не будешь же плакаться, и я иногда отвечала: «Сейчас снимаюсь в картине «На стальных магистралях». Просто от фонаря — пойди проверь, что за фильм.
— Они навалились попозже, уже перед «Старыми стенами». В профессии ничего не светило, в личной жизни, представьте себе, тоже. На руках ребенок, а помощи ждать неоткуда — и папа, и мама уже предпенсионного возраста, я единственный кормилец в семье. Работы было мало, бросалась и туда, и сюда.
— Плюс ко всему шить научилась — те платьица помогали хоть как-то концы с концами свести.
— Не знаю, правда это или выдумки, но слышал, будто одно время вы хотели покончить жизнь самоубийством.
— (Пауза). Такое желание возникало не раз, потому что просто не за что было уцепиться, и вдобавок меня подталкивали. Обстановка толкала: посторонись, нагнись! Никому не нужна, влиятельных родичей нет.
— Сейчас есть, а тогда не было. Ну для чего барахтаться? Кино ушло, умерло. Знаете, ненужность — страшное дело: в зеркало на себя смотришь, и становится не по себе — вдруг видишь то, что вчера было еще незаметно. Перед «Старыми стенами» мне казалось: если не буду в этой картине сниматься, если не утвердят — все, а меня не утверждали и не утверждали. Твердили: «Она не лидер, не стайер, она спринтер — годится только на короткие эпизодики», но режиссер Трегубович сказал: «У нее лучшая проба — ее и берем».
Я тогда же не знала, что работала под топором нависшим — худсовет три эпизода должен был отсмотреть и только тогда решить: буду я в фильме занята или нет.
 «Балтийское небо», 1960 год. С Витей Переваловым |
— Роль в «Старых стенах», на мой взгляд, в вашей кинокарьере этапная.
— Это одна из лучших моих работ, и я вообще не понимаю, как ее сделала.
— Скажите, а какие-то заказные статьи против вас в тогда еще советской прессе публиковали?
— Собственно, я и была ими уничтожена. Теперь-то, поскольку иногда приглашают и платят хорошие деньги, жить можно, а тогда на четыре с полтиной за концерт не разгонишься.
В этом вопросе вообще много граней. Я ведь жила в довольно простой среде. В моем окружении — домашнем, соседском — никогда не вели разговоров о 37-м годе: ну откуда мне было знать о каких-то врагах? Они где-то далеко, у нас таких отродясь не было. Уже потом мама мне рассказала, как в 25-м, когда все дворянское уничтожали, тягали ее вместе с дедушкой, но тогда, вступив вместе с папой в социалистическую жизнь, она молчала, счастливая, что убежала от этих дворян подальше. Зато бабушка говорила: «Этот Ленин — подличуга, провокатор. Как людишки при царе жили? Всего было вдоволь: и механические жатки «маккормик» свои, и скотина». Я недоумевала: «О чем это она?», а бабуля свое гнула: «Николашка был умный, но его победили». — «Какой Николашка? — думала я. — Наверное, давний ее воздыхатель».
Это был цирк: мама из дворян, но полностью закрыта, зажата, а папа из батраков — и вся душа нараспашку. В общем, красная кровь с голубой смешались, а победил папа. Я никогда об этом не вспоминала — даже когда дворяне вошли в моду, промолчала, что в моих жилах тоже благородная кровь течет. Впрочем, я отвлеклась. О чем мы сейчас говорили?
— Да, об этих страницах истории я не подозревала, и только во ВГИКе о них узнала, потому что за мной ухаживал будущий Машин отец Борис Андроникашвили. Грузин.
Ну а теперь слушайте дальше. Перед Московским фестивалем молодежи и студентов 57-го года кого-то осенила идея: всех известных, красивых и умных ребят из институтов (в том числе и нашего, кинематографического) научить работать среди иностранцев.
«МОЖЕТ, ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ИНТЕРВЬЮ, МОЖЕТ, УМРУ СКОРО. »
— Работать в прямом смысле?
— Прямее некуда. Тук-тук-тук — вопрос ясен? Со мной тоже тайно встречались и пообещали: «Будете заниматься языком, у вас будет квартира». Я была абсолютно советская, любила родину, красное знамя, но интуиция подсказывала: беги прочь, и немедленно! Я не понимала, что делать и кому об этом сказать, — меня же предупредили: родителям не говорить, никому ни слова. Один мальчик из наших, Дима Оганян, согласился — видно, со страху, потому что у него в 37-м всех уничтожили — и на всю жизнь стал калекой (о нем потом Габрилович снял страшный фильм «Мой друг стукач»).
Борис заметил неладное. «Что с тобой?» — спросил, и когда я призналась, рассказал мне о матери. Кира Георгиевна была женщиной необыкновенной, красоты совершенной, но ей становилось плохо, как только она слышала: «Быстрей-быстрей!». Дело в том, что в лагере они камни носили, и все время их там подгоняли. Когда мама Бориса вернулась в Грузию, органы тоже к ней подкатились, но она, несмотря на все пережитое, без разговоров указала им на дверь. «Вон!» — сказала. И ее оставили в покое.
 «После «Карнавальной ночи» в драматических ролях никто меня не воспринимал. С тех пор за мной тянется шлейф счастливой оптимистки. » |
Борис научил: «Если будут звонить. » — Ну, вы понимаете. Я же была так испугана, опасалась обернуться, пошевелиться, — мне казалось, что за мной кто-то следит.
— Дима, я редко бываю так откровенна. В книге своей написала об этом, но мягко, чтобы было смешно (человек тонкий всегда поймет), а на самом деле было совсем не до смеха. Я боялась звонков, боялась всего, и когда уже зашла речь о том, какое конспиративное имя мне нравится, когда уже дали номер контактного телефона, впала в ступор. «Нет! — произнесла, — вот не понимаю этого: хоть умри. Я если что-то увижу — убью, уничтожу. Как Зоя Космодемьянская (а я по снегу босиком ходила, готовилась), могу грудью закрыть. Я же такой патриот: люблю Ленина, Сталина, «Молодую гвардию», но вот это — увольте». (Вздыхает). От этого вся моя жизнь лопнула.
Потом уже я стала многое понимать, но что ж — надо отрезать и жить дальше. Больше ко мне никогда. Нет, они подходили, но я говорила: «Извините, у меня нога сломана. Пригласите других». — «Кого?» — и я называла тех, кто с ними уже (выбивает руками дробь). Очень противная страница моей биографии, ну а потом тот же человек, написавший гадости о Бернесе, накропал фельетон «Чечетка налево», который вышел в центральной газете.
— Что там читателям сообщили?
— Что у меня левые концерты, что я много зарабатываю — гребу деньги лопатой.
— По тем временам обвинение страшное.
— А у меня за душой не было ни копейки — чулки у пианистки брала. Боже мой, Дима, ну что такое звезда? Прежде всего материальная основа. Надо быть не только талантливым, умным, но и — главное! — материально независимым, чтобы заниматься чем хочешь, а если этого нет, то и сиди себе. Звезда не может перешивать, зашивать: «Здравствуйте, там шов за спиной не видно?», а ведь все это я прошла — признаюсь как на духу. Может, это мое последнее интервью, может, умру скоро.
— Да нет, я просто так говорю, но мне, кроме имени своего, терять абсолютно нечего — понимаете?
— Это демократия, не загнивающий капитализм, потому что мы еще не так состоятельны. Вот разбогатеем — загнием.
— После того, как вышла эта статья.
— Галечку! Да-да-да. И там мне нельзя было быть, и здесь. Уехала из Москвы, а у папы опять инфаркт: первый легче был, этот сложнее, но мне ничего не говорили. Эти статьи дались нам тяжело.
Ну что еще? Как-то во время съемок фильма «Девушка с гитарой» директор картины Маслов забрал меня прямо с площадки — подошел, сказал, что в обеденный перерыв за мной приедет машина. Знаете, кем раньше был министр культуры? Это сейчас с ним по-свойски общаются: «Привет!», «Здорово!», «Алле».
— Ну что вы! Министр культуры Михайлов — бывший комсомольский вождь. После «Карнавальной ночи» всю съемочную группу он вызвал, хвалил картину, советовал тем же составом еще одну комедию снять. Я и подумала, что он опять будет хвалить. Подъезжаю к министерству — меня встречают, правда, ведут не в тот кабинет, где уже была, а в другой, с табличкой «Замминистра по радиовещанию». Министр с замом взялись за меня вдвоем, да так, что от неожиданности я онемела. И знали ведь, что дело не в клеветнической газетной статье, а в том, что я отказалась сотрудничать с органами.
— Это странно, но из всего разговора я поняла, что во мне нет ни капли высокого патриотизма. Они распалились: да что это вы себе позволяете? Танцы, вертлявые западные штучки-дрючки. Оказывается, где-то не под ту песню подтанцевала.
— Это и было непатриотично?
— Они кричали, что не хотят, чтобы их дети на таких буржуазных образцах формировались. «Разве советская девушка с белым воротничком так может? С лица земли сотрем! Фамилии такой не будет!». Вот и стерли. Перестали снимать, забыли. Кому я об этом скажу? Вот разве что вам — через 50 лет. (Та-а-ак! Вообще-то, я очень хорошо выгляжу, и никогда мне моих лет не дашь, но говорить надо правду. Добрый вечер!).