Стрелковый полк (штат № 04/601)
сокращенной дивизии РККА (военного времени).
1941 год.
Часть 4
18. Санитарная рота.
Личного состава 55 чел. Из них 8 офицеров, 8 сержантов, 39 нестроевых красноармейцев. 24 обозные лошади.
Иной средний начальствующий состав медицинской роты приравниваются:
*Техник-интендант 1 ранга к старшему лейтенанту.
Младший командный и начальствующий состав (сержанты) носят единые звания, установленные для этой категории военнослужащих РККА.
Конец пояснения.
-о сновная часть роты (хотя официально эта группа военнослужащих в штате никак не называется. Просто перечислены должности) (всего 33 чел. Из них 7 офицеров, 5 сержантов, 21 нестроевой красноармеец. 24 обозные лошади).
В основной части роты 3 пароконные повозки под имущество, 4 двуколки (одноконные) аптечные, 6 пароконных санитарных повозок, 1 походная кухня кавалерийского образца.
Структурная схема санитарной роты
От автора. Здесь нет смысла перечислять все медицинское имущество, которое положено полку по табелю. Однако из перечня следует, что в полку оказывается лишь первая медицинская помощь. Никакого лечения в полку не производится. Раненые и больные, которым требуется не амбулаторная помощь, а лечение в стационаре, отправляются в медицинские учреждения дивизии.
У немцев система учета была несколько иная. Солдат числился за полком независимо от того, где он лечится или куда откомандирован. Каждый полк имел в тылу свой запасный батальон, в который возвращались солдаты после излечения и оттуда они вновь следовали на фронт опять таки в свой полк из списков которого он и не исключался.
В графу безвозвратных потерь заносились лишь те солдаты, о которых из полка на фронте в запасной батальон пришло извещение о том, что он убит, либо из госпиталя пришло извещение о том, что солдат умер. Т.е. в Вермахте «безвозвратная потеря» = «убит (умер)». Солдаты, уволенные со службы по причине дальнейшей непригодности, пропавшие без вести, попавшие в плен, в безвозвратные потери не включались. Офицеры же вообще со службы не увольнялись. Даже полные инвалиды.
Не случайно ряд добросовестных и грамотных исследователей, принимая во внимание вышеописанные факторы, вообще приходят к парадоксальному, казалось бы выводу о том, что даже в 1941 году немцы понесли больше потерь, нежели Красная Армия, что совпадает с канонами военной статистики, утверждающей, что наступающие всегда несут больше потерь, нежели обороняющиеся, и поэтому любое наступление рано или поздно выдыхается. Имеется в виду, что неизбежно наступает равновесие в силах. Этот закон вывел еще фон Клаузевиц в XIX веке.
19. Ветеринарный лазарет.
Личного состава 8 чел. Из них 1 офицер, 1 сержант, 6 нестроевых красноармейцев. 4 обозные лошади.
20. Мастерская боевого питания.
Личного состава 17 чел. Из них 3 офицера, 6 сержантов, 7 нестроевых красноармейцев.
21. Мастерская обозно-вещевого снабжения.
Личного состава 17 чел. Из них 1 сержант, 16 нестроевых красноармейцев.
22. Транспортная рота.
Личного состава чел. Из них 7 офицеров, 8 сержантов, 60 нестроевых красноармейцев. 1 верховая лошадь, 116 обозных лошадей, 56 пароконных повозок, 2 походные кухни.
В управлении роты 6 чел. Из них 4 офицера, 1 сержант, 1 нестроевой солдат. 1 верховая лошадь.
Во взводе 20 пароконных повозок под боеприпасы и мины, 2 пароконные повозки под смазочный и обтирочный материал, 5 пароконных повозок под мастерскую и запчасти, 1 пароконная повозка для канцелярии. Обозных лошадей во взводе 56.
Во взводе 10 пароконных повозок под продовольствие и фураж, 4 пароконные повозки под военно-хозяйственное имущество, 2 пароконные повозки под мастерскую, 2 пароконные повозки под личные вещи офицеров, 2 пароконные повозки под имущество штаба и финчасти, 2 походные кухни пехотно-артиллерийского образца. Обозных лошадей во взводе 44.
Во взводе 8 пароконных повозок, 16 обозных лошадей.
Структурная схема транспортной роты
Сводная таблица личного состава, транспортных средств и вооружения транспортной роты:
| Упр. роты | 1 взвод | 2 взвод | 3 взвод | Всего | |
| Личный состав: | |||||
| -офицеры | 4 | 1 | 1 | 1 | 7 |
| -сержанты | 1 | 3 | 4 | — | 8 |
| -солдаты нестроевые | 1 | 28 | 23 | 8 | 60 |
| -всего | 6 | 32 | 28 | 9 | 75 |
| Вооружение: | |||||
| -пистолеты | 2 | 1 | 1 | 1 | 5 |
| -винтовки | 2 | 31 | 25 | 8 | 66 |
| Лошади верховые | 1 | — | — | — | 1 |
| Лошади обозные | — | 56 | 44 | 16 | 116 |
| Повозки пароконные | — | 28 | 20 | 8 | 56 |
| Кухни походные пехотно-артиллерийского образца | — | — | 2 | — | 2 |
Полк в случае нарушения нормального подвоза продовольствия автономен трое суток. Т.е. он своими средствами перевозит три резервные сутодачи.
От автора. Вопрос питания очень важен. Прежде всего, с тактической и моральной точек зрения. Полк, таким образом, может драться в окружении не больше трех суток, после чего он должен либо выйти из окружения, либо к нему должен быть пробит проход для доставки продовольствия, боеприпасов и иных материальных средств.
Эти три сутодачи распределяются следующим образом:
Хлеб или сухари в состав этих двух сутодач не входит.
В первые сутки еду готовят из продуктов, перевозимых при кухнях, вторые сутки из продуктов, перевозимых в транспортной роте, и на третьи сутки расходуется НЗ.
От автора. Как уже заметил внимательный читатель, эти три сутодачи не совпадают с нормами красноармейского пайка. Они существенно меньше. Двое первых суток солдат не получает хлеба, а мяса в семь раз меньше, чем положено по обычному пайку. В какой то мере это компенсируется свежими овощами и макаронами.
Ну так ведь это резервные сутодачи на крайний случай.
Фураж.
Для питания лошадей, которых в полку насчитывается 477, на эти же трое суток перевозится (при лошадях, при повозках, и в транспортной роте):
-сена 6.234 т.
-овса 7.155 т.
-соли 15.7 кг.
«На сенокос ездили как на праздник» Что ели, как отдыхали и учились во время войны. Воспоминания с фронта и из тыла
Председатель одного из колхозов Матраевского района (Республика Башкортостан — прим. «Ленты.ру») в первый же день войны собрал митинг и произнес речь. Односельчанам особенно запомнилась одна фраза: «В Петров день, товарищи, в Берлине будем чай пить!». Председатель уверял, что советские войска дойдут до Берлина за три недели. На деле дорога растянулась почти на четыре года.
С началом войны втянуты в нее оказались все. Не только потому, что каждая семья отправила кого-то на фронт, но и потому, что нужно было обеспечивать фронт едой, одеждой и боеприпасами, нужно было прокормить свою семью, а детям приходилось помогать взрослым это делать.
По воспоминаниям детей войны, работали все: и взрослые, и даже пятилетние малыши. В основном дети работали на полях: копали картошку, собирали колоски. Взрослые, закончив с полевыми работами, отправлялись на лесозаготовки.
В деревне люди с детства были приучены к физическому труду, но все равно было очень тяжело, ведь работали мы, дети, наравне со взрослыми. Но вместе с тем на сенокос ездили, как на праздник — надевали платья и косынки.
Школы работали, несмотря на войну. Занятия проходили в три смены: с 7:30 утра до 23 часов. В классах иногда было по 30–40 человек, за одной партой сидели трое-четверо учеников.
Военное время отразилось и на учебном материале. На уроках русского языка к классическим темам сочинений добавились такие как «Чем я помог фронту». На диктантах учителя читали газетные заметки о подвигах армии, пионеров и комсомольцев.
Учебников было мало. Зачастую, если несколько человек жили рядом, им выдавали один учебник, и они вместе собирались у кого-то дома и читали, готовили домашние задания. Тетрадей было и того меньше — дети писали на газетах, на старых квитанциях. Чернилами служила сажа из печи, которую разводили водой.
На первом уроке первые 5 минут учитель рассказывал о событиях на фронте. Каждый день проводилась линейка, где подводились итоги успеваемости в 6-7 классах. Рапортовали старосты. Красное переходящее знамя получал тот класс, где было больше хорошистов и отличников.
Продукты прежде всего предназначались для фронта. Жившие в тылу отправляли солдатам то, что могли бы съесть сами. Казахи и буряты посылали фронтовикам свои национальные продукты — кумыс и хурунгу, копчености из конины. Грузины посылали цитрусовые — мандарины и лимоны. Таджики и узбеки — изюм, курагу и вяленую дыню.
Мы забыли, каким бывает масло, а кусок сахара считался лакомством. Я помню, как мама принесла мне кусочек белого хлеба и как я ела его, положив на черный хлеб.
На фронте с едой было куда лучше. Ежедневно солдаты получали 700-800 граммов хлеба, еда готовилась из расчета полкилограмма картошки, 320 граммов других овощей, почти 300 граммов рыбы и мяса, а также чай, сахар, крупы и макароны. Курившим военнослужащим полагалась махорка. Хотя было немало исключений: часто провизия задерживалась и не доходила до солдат. «Вообще-то военный паек был очень хорош, — вспоминал искусствовед Николай Никулин. — Если эти продукты доходили до солдата, минуя посредников, [ведь] их крали без стыда и совести, кто только мог».
Если перед боем солдаты получали «неприкосновенный запас» (консервы, сухари и сало — на случай, если будут перебои со снабжением), то солдатская мудрость учила: надо съесть все запасы до боя, а то убьют — и не попробуешь. Правда, при ранении в живот больше шансов выжить было при пустом желудке, поэтому многие перед боем стремились не наедаться и не пить.
Режиссер народного театра Валентин Сырцылин писал про немецких летчиков, которые сбрасывали провизию неточно: «Спасибо им — много к нам в окопы колбасы, хлеба и шоколадок нашвыряли, а немчура голодная сидит в окопе напротив, облизывается и сердится на своих летчиков, что они ошибаются».
Немаловажным в условиях войны было соблюдение гигиены. К концу 1941 года в армии стали появляться специальные банные и дезинфекционные поезда. В вагонах располагались раздевалки, душевые, прачечные и сушилки. Паровоз обеспечивал все это хозяйство паром и горячей водой. Однако в основном такие поезда доезжали не дальше второй линии фронта. Там, где баню было не построить, солдаты мылись в автобанях — грузовиках с герметичным кузовом, в который была вмонтирована печка и бак с водой.
Среди тяжелых военных будней случались и приятные моменты. В тылу люди ходили в клуб, где танцевали под гармошку, в свободное время — которого, правда, было совсем немного — читали книги. Важным развлечением для людей было радио, по которому, кроме новостей, можно было услышать выступления известных исполнителей, таких как Клавдия Шульженко и Нина Русланова.
Один-два раза в месяц солдаты слушали концерты фронтовых бригад. Среди артистов были и весьма именитые — например, Леонид Утесов и Аркадий Райкин. Солдаты пели песни и сами для себя. Очень важной частью досуга — а это в том числе психологическая разрядка перед следующим боем — были разговоры, обсуждения писем и посылок. Немалую роль во фронтовых буднях играла книга. В условиях наступательных боев никаких библиотек в дивизиях не было, поэтому книги нередко доставали из разрушенных домов на пути.
Фильм «На Париж» расскажет историю трех друзей, плечом к плечу прошедших войну, дошедших до Берлина. После этого они берут курс на новую жизнь — с любовью и приключениями. Первая остановка на этом пути — это город любви, Париж. Но героям предстоит немало преодолеть из-за своего решения. Фильм основан на реальных событиях, произошедших с Героем Советского Союза Александром Милюковым.
Любовь была неотъемлемой частью жизни на фронте и в тылу. Без нее невозможно было бы выдержать все выпавшие испытания. Это хорошо видно по письмам фронтовиков: «Люба! Передай папе, маме и Вале большой привет. Я обижаюсь на них за то, что не пишут. Быстрее и чаще пиши. Письма — это для меня то же, что для вас хлеб. Пока же враг не разгромлен, буду только мысленно и в письмах разговаривать с вами. Любава, разговаривать в письмах — это очень хорошо, и ты должна это помнить. Ты ведь умеешь писать такие хорошие письма, пожалуйста, пиши чаще. Мамочка, ты также пиши в каждом письме побольше о себе, о ребятах. Всех вас, дорогие мои, прошу писать чаще, больше, помните, что каждая строчка из дому здесь, на фронте — что нектар, воодушевляющий на новые подвиги, новые усилия в борьбе, в работе».
И военнослужащие на фронте, и оставшиеся в тылу делали большое общее дело и несмотря ни на что старались сохранить то, что им дорого, старались сохранить человеческий облик. Все это не меньше боевых действий помогло тому, что захватчика удалось выдворить не только из нашей страны, но еще и освободить от него Европу.
Наступило 9 мая — и люди плакали от радости так, как не плакали, возможно, никогда в жизни.
9 мая 1945 года мы работали в поле и опять ехал работник Сельсовета с флагом в руках и объявил, что война кончилась. Мы заплакали.
По улицам бегали люди, стучали друг другу в окна: «Вставайте! Победа!». Помню, как быстро оделась и побежала в школу. Навстречу мне бежали мои ученики. Все, взрослые и дети, кидались друг другу на шею, обнимались, плакали, кричали. Все мы были, наверное, похожи на безумных — не было у нас прежде такой великой общей радости.
В это утро люди перестали говорить обычное будничное «здравствуйте». Здороваясь, мы целовались, крепко пожимали друг другу руки. Дети бегали с флажками, юноши и девушки, взявшись за руки, шли посередине улицы, ликуя, смеясь, распевая песни. Появилась гармонь. За какой-нибудь час город приобрел праздничный вид.
Новое в блогах
ЛЕТАЮЩИЕ ОБОРОТНИ (лётчики-перебежчики в Великую Отечественную войну)
ЛЕТАЮЩИЕ ОБОРОТНИ
(лётчики-перебежчики в Великую Отечественную войну)
А капитан Артемьев выразил свои чувства в стихотворении «Немецким летчикам, товарищам по оружию»:
«Вы встретили нас, как братья,
Вы сумели сердца нам согреть,
А сегодня единой ратью
Нам навстречу рассвету лететь.
1. Командующий ВВС РОА генерал-майор (12.02.1945) В.И. Мальцев. (Полковник РККА)
2. Начальник штаба полковник А.Ф. Ванюшин. Командующий ВВС 20-й армии РККА. Отмечен приказами Ставки за бои под Смоленском летом 1941 г. Взят в плен, находился в офицерском лагере в Хаммельбург. (Расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР в 1946 г.)
Оперативный отдел.
Начальник майор А. Меттль.
Отдел безопасности.
Начальник майор В.Д. Тухольников.
Отдел кадров.
Начальник капитан Науменко.
Отдел пропаганды.
1. начальник: майор А.П. Альбов;
2. редактор газеты «Наши Крылья» Ар. Усов;
3. военный корреспондент подпоручик Жюно.
Юридический отдел.
Начальник капитан Крыжановский
Интенданская служба.
Начальник подпоручик интенданской службы Г.М. Голеевский.
Санитарная служба.
Начальники подполковник д-р В.А. Левицкий, затем генерал-майор П.Х. Попов
Взвод особого назначения.
Кадеты 1-го русского кадетского корпуса им. Великого князя Константина Константиновича. Командир поручик Фатьянов.
«Землянка наша в три наката. «
От казармы до блиндажа
На передовой обычным делом были ночевки в окопах («ровиках», «ямках», «ячейках»). Главным в этом виде временных убежищ была хоть какая-то защищенность от смертельной опасности и непогоды. Сооружались они на скорую руку и соответствовали самым элементарным потребностям. Как выразился артиллерист В. Киселев, «все же не каждая капля дождя попадает на нас, и от осколков мы немного сохранены».
Подытожил он свой фронтовой жилищный опыт в марте 1944 г.:
«Каска в функции умывальника»
«Отдохнуть по-человечески и от обстрела укрыться»
В палатках жили зачастую по необходимости, например, когда в болотистой местности нельзя было выкопать землянку или построить блиндаж.
«До последних секунд сидели в избах. «
Во время затяжного перехода на исходе 1941 г. рядовому Леониду Андрееву и его товарищам довелось побывать на ночном постое во множестве крестьянских домов, что отпечаталось в памяти:
«Вся эта музыка надоела»
1. Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. СПб., 2008. С. 18.
3. «Я пока жив. » (Фронтовые письма 1941-1945 гг.). Нижний-Новгород, 2010. С. 228-229.
4. Это и моя война: Великая Отечественная в письменных и визуальных эго-документах. Сб. док. Краснодар, 2016. С. 278.
5. РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1400. Л. 68, 85.
6. РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 501. Л. 145.
7. РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1400. Л. 37.
8. «Сохрани мои письма. «: Сб. писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны. М., 2007. Вып. 1. С. 204.
9. РГАЛИ. Ф. 2594. Оп. 1. Д. 555. Л. 13.
10. Ленинградцы. Блокадные дневники из фондов Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда. СПб., 2014. С. 283, 250-251.
11. РГАЛИ. Ф. 3260. Оп. 1. Д. 55. Л. 45-46.
12. РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 281. Л. 8.
13. Память о Великой Отечественной войне в социокультурном пространстве современной России: Материалы и исследования. СПб., 2008. С. 129-130, 131.
14. Андреев Л. Г. Философия существования. Военные воспоминания. М., 2005. С. 85, 86, 87.
15. Там же. С. 137, 270.
16. РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 501. Л. 145.
17. Общество и власть. С. 1023.
18. «Я пока жив. » С. 226.
19. Архив НПЦ «Холокост». Ф. 9. Оп. 2. Д. 160. Л. 13, 30.
Штабы против окопов. Жестокая солдатская правда о Великой Отечественной
22 июня – 75 лет с начала Великой Отечественной войны. По телевизору запустят старые фильмы и современные сериалы о войне – героические и трогательные. Но всей, настоящей, солдатской, окопной правды не покажут: она была не ко двору в советское время, неуместна и теперь. За ней надо обращаться к литературе. В разное время мы публиковали фрагменты из воспоминаний фронтовика Николая Никулина, отрывки из романа «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева, «Блокадной книги» Даниила Гранина и Алеся Адамовича, выдержки из писем немецких солдат. Сегодня предлагаем вашему вниманию эпизоды фронтовых мемуаров инвалида войны Александра Шумилина «Ванька ротный». Так называли младших офицеров, деливших с солдатами весь ужас, всю несправедливость войны: это и преступная неразбериха в штабах, и наплевательское отношение к рядовому со стороны военного начальства, холод, голод, кровь рекой.
В книге Александра Шумилина, в ее первой главе «Что такое война?» читаем: «В те суровые дни войны вся тяжесть в боях по освобождению земли нашей легла на пехоту, на плечи простых солдат. Получая пополнение в людях, мы вели непрерывные бои, не зная ни сна, ни отдыха. Захлебываясь кровью и устилая трупами солдат эту прекрасную землю, мы цеплялись за каждый бугор, за каждый куст, за опушки леса, за каждую деревушку, за каждый обгорелый дом и разбитый сарай. Многие тысячи и тысячи наших солдат навечно остались на тех безымянных рубежах.
Война — это живая, человеческая поступь солдата, — навстречу врагу, навстречу смерти, навстречу вечности. Это человеческая кровь на снегу, пока она яркая и пока ещё льётся. Это брошенные до весны солдатские трупы. Это шаги во весь рост, с открытыми глазами — навстречу смерти. Это клочья шершавой солдатской шинели со сгустками крови и кишок, висящие на сучках и ветках деревьев. Это розовая пена в дыре около ключицы — у солдата оторвана вся нижняя челюсть и гортань. Это кирзовый сапог, наполненный розовым месивом. Это кровавые брызги в лицо, — разорванного снарядом солдата. Это сотни и тысячи других кровавых картин на пути, по которому прошли за нами прифронтовые «фронтовики» и «окопники» батальонных, полковых и дивизионных служб.
Это были нечеловеческие испытания. Кровавые снежные поля были усеяны телами убитых, кусками разбросанного человеческого мяса, алыми обрывками шинелей, со всех сторон неслись отчаянные крики и стоны солдат. Все это надо самому пережить, услышать и увидеть, чтобы во всех подробностях представить эти кошмарные картины войны».
Книга Александра Шумилина, вступившего в войну в сентябре 1941-го, – масштабная панорама, охватывающая период до 1944 года включительно. Мы публикуем места из глав, описывающих первые месяцы Великой Отечественной. Полный текст «Ваньки ротного» вы можете изучить на сайте http://nik-shumilin.narod.ru.
«Всем было наплевать, что будет с солдатами»
(из главы «В окружении»)
Вступив на бревенчатый настил моста через Волгу, мы сразу заметили перебегающих от перил к перилам людей. Какие-то неясные фигуры метались в темном пролете моста.
— Возможно, телега застряла? — подумалось мне. — Лошадь ногой сквозь настил провалилась. Теперь ее нужно вытягивать на себе. Хорошо, наверно, думают, что мы подоспели!
Но на мосту занятые своим делом солдаты не обратили на нас никакого внимания. Подойдя ближе и рассмотрев их, мы остановились и хотели спросить, где находятся наши и куда нам следует идти?
— Давай быстрей! — закричали они, увидев нас на мосту. — Бегом на ту сторону! Мы мост взрываем!
И это все, что нам удалось узнать у них на ходу. Это были саперы… Взвод, тяжело ступая, загрохотал по деревянному настилу, перебежал пролеты моста и стал подниматься медленно вверх по боковой наклонной дороге по склону. Берег Волги со стороны Ржева был крутой. Опоздай мы на минуту — взлетели бы вместе с мостом. Не успели мы сделать и нескольких шагов по дороге, как сзади нас над рекой раздались два мощных взрыва. В воздух полетели доски и бревна, вздыбилась земля, в небо поднялись фонтаны воды… Мы были уверены, что саперы, взорвав мост, нас тут же догонят, покажут нам дорогу и направление, куда нам следует идти. Но пока мы, оглушенные, мокрые и окончательно обессиленные, поднимались, отряхивались и приходили в себя, саперы в темноте бесследно исчезли…
Это был простой рядовой солдат, в помятой шинели, без поясного ремня, без каски и пилотки на голове и без своей солдатской винтовки. Многие из наших стариков, поглядев вниз, обнажили свои головы. Они стояли над мертвым телом солдата и, как это принято, некоторое время молчали. Старшина Сенин подошел к толпе, растолкал солдат, подался вперед и нагнулся над трупом.
— Что он там нюхает? — подумал я, — Хочет по запаху определить, давно ли убили?
Старшина подхватил лежавшего на животе за рукав и потянул на себя, перевернул его осторожно на спину. И тело солдата вдруг вздрогнуло и стало дышать. Он промычал что-то невнятное, и у всех сразу вырвалось: «Живой!».
Старшина наклонился еще ниже и недовольно повел в сторону носом. Затем он выпрямился, хмыкнул себе под нос, покачал головой и повернулся ко мне.
— Он, товарищ лейтенант, пьяный! — пояснил старшина, поглядывая на солдат.
— Вот это гусь! — протянул кто-то.
Старики недовольно стали натягивать пилотки и каски.
— Узнать бы, где брал?
— Сам видишь, от него слова не добьешься!
— Мычит от удовольствия!
— Наверно, думает, что это жена его толкает! — заговорили солдаты.
Лежачего потрясли еще раз за рукав, но кроме протяжного «My!» от него ничего не добились. Он был в непробудном состоянии.
Я подошел к старшине, посмотрел на лежащего забулдыгу и обратился к своим солдатам:
— Кто понесет? Нельзя бросать человека в горящем городе!
Солдаты стояли, смотрели на пьяного и упорно молчали. Я понимал. Каждый из них до предела устал. Никто не знал, сколько осталось шагать по городу. Нести на себе пьяного никто не хотел. Я не стал настаивать и принуждать их к этому. Каждый был на ногах уже больше суток. Они двигали ногами по мостовой, словно переставляли чугунные чушки. Ноги у всех отекли, коленки не гнулись. А тут еще на себе нести такой груз.
Я еще раз обвел всех солдат вопросительным взглядом, увидел их понурые, осунувшиеся и почерневшие лица, отошел на середину мостовой и решительно сказал:
Солдаты облегченно вздохнули и сразу заторопились. Только что они перед ним стояли с обнаженными головами, а теперь живой он стал им в тягость, и не нужен…
…Через некоторое время под забором мы увидели еще одного упившегося солдата. Этот удобно лежал на мягкой траве и храпел, как говорят, на всю Ивановскую. Будить и толкать его солдаты не стали. На углу темного переулка лежали еще двое мертвецки пьяных солдат. Один устроился на крыльце, а другой, как бы чином пониже, валялся на земле в ногах у верхнего. Хорошо, что мы не понесли на себе того, первого! Тут нужен целый обоз, чтобы собрать всех пьяных и вывести из города! Ничего! Подберется огонь, клюнет им жареный петух в задницу, сразу отрезвеют и вскочат на ноги.
…Завернув за угол, мы подошли к раскрытым железным воротам. На полукруглой вывеске из металлической сетки, обрамленной литыми завитушками и вензелями, красовалась рельефная надпись — «Ржевский спиртоводочный завод». А ниже под ней и гораздо мельче и тоже литыми буквами было указано, что основан в 1901 году. Солдаты задрали носы, из-под касок не очень видно, и стали читать надпись на вывеске. Я приказал стоять всем на месте и к открытым воротам не подходить…
— Не все горе переплакать и не все протужить! — изрек кто-то из солдат, и все поняли, что хоронить не наша забота.
— Задерживаться на открытом месте опасно, — сказал кто-то.
— Немецкие самолеты вот-вот налетят! — добавил второй.
— Хорошо, что мы все на ногах! — подхватил третий.
— Ну ладно! Заныли! — сказал я и отвернулся в сторону.
Я не знал, что делать и как поступить. Я стоял и думал о нормальных людских отношениях, которых явно не достает у моих солдат.
— Ваши трупы, — сказал я, — будут вот так же валяться поверх земли! Ну, что? Будем хоронить солдата!
Я думал, что мои слова подействуют на них. Я повернулся к ним лицом, посмотрел им всем в глаза, но в ответ увидел тупое безразличие и нежелание прикасаться к трупу. Они хотели поскорей отсюда уйти. Я уступил им, но сделал, по-видимому, плохо, что поддался их взглядам на жизнь.
— Ну что ж! Пошли! — сказал я, и мы зашагали по дороге.
В последних числах октября резко похолодало. А когда пришел ноябрь, хватил настоящий мороз. В первую неделю ноября снегопада не было, но потом навалило по колено. Мы все время долбили землю и рыли траншею. Землянок не было, спали, где рыли. Два последних дня снег валил, не переставая ни на минуту.
Утром откроешь глаза, а на тебе верхом сидит белым толстым мешком слой холодного липкого снега. Чувствуешь, что кто-то залез тебе на плечи и придавил насильно к земле… Мы хотели вначале построить землянку, чтобы солдатам было где обогреться и спать. Но нам запретили: «Пусть сначала отроют траншею! А то будете спать в землянке всей ротой, вас оттуда не выгонишь!»
. Взвод Черняева поставили в такое место, где нельзя было углубиться в землю и на полштыка лопаты. Солдатам Черняева негде было укрыться. Они сидели в открытом снегу. Берег в том месте был низкий и топкий. Плоский мыс, образованный наносом песка, не промерз, и на поверхность земли везде выступала вода. Можно подумать, что мы могли принести мешки с песком и соорудить что-то вроде редута. Но должен вас огорчить. Рогожа и мешковина были тогда на строгом учете. Мешки выдавали только под тару тыловикам. Солдаты Черняева насыпали вокруг себя полуметровый сугроб, набросали на снег под ноги лапника и получилась лежанка под открытым небом.
Во взводе Сенина солдатам было теплее. У них над головой была корка промерзшей земли. Солдаты подкопали в переднем скате траншеи норы и заползали туда на четвереньках. Землянку в роте вначале нам строить запретили, а потом ее строить никто не захотел. Мы ждали, что нас перебросят в другое место. Важно было другое, как понимал я. Нас хотят поставить в такие условия, чтобы у каждого возникла правильная и одинаковая мысль. Если назад из траншеи ходу нет, а вы хотите выбраться из обледенелой могилы, идите под пули, берите деревню и грейте зады. А пока на ветру и на холоде застывали мои солдаты.
Выползешь из норы, встанешь со сна, наступишь на пятки, а хребет дугой, ни туда и ни сюда, ни разогнуть, ни дыхнуть и ни пернуть.
…За первую неделю ноября снег навалил еще. На реке намерз толстый слой прочного льда. Но кое-где на мели вода продолжала бежать говорливыми ручейками. Она разливалась по поверхности льда и скапливалась под снегом. Солдаты сидели в открытой траншее, мерзли и коченели, проклинали свою судьбу. Я проявил инициативу и разрешил им пробить в земле дыры и откопать земляные печурки. Теперь по ночам из-под бруствера траншеи подымались солдатские дымки. Нам на передовой огня разводить не разрешали. Приучишь солдат к огоньку и дыму, потом на мороз не выгонишь никого!
Кормили нас в дивизии исключительно «хлебосольно»! Мучная подсоленная водица и мерзлый, как камень, черный хлеб. Его когда рубишь, не берет даже саперная лопата, не будешь же его пилить двуручной пилой — поломаешь все зубья! Суточная солдатская норма в траншею не доходила. Она как дым, как утренний туман таяла и исчезала на КП и в тылах полка. А полковые, нужно отдать им должное, знали толк в еде! Одни здесь брали открыто и ели, сколько принимала их душа. Им никто не перечил. Другие, помельче, не лезли на глаза, они брали скромно, но ели сытно и жевали старательно. Но были и другие, почти рядовые, которые продукты получали со складов, отчитывались за них, варили их и ими комбинировали. Они в обиде на жизнь и на харчи также не были.
— Горячая пища солдату нужна! — утверждали они и доливали в солдатский котел побольше воды. — Пусть солдаты просят добавки! Начальство велело! А то по дороге, мобыть, расплескаете! У нас в этом отказу нету!
— Что-то она у тебя сегодня жидковата! — нерешительно скажет старшина.
— Неважно, что она с жижей! Это бульон! Важно, что она горячая и ее много!
— В котле много! А тебе, как положено, полсотни черпаков на роту, получай и отходи.
— Зачем набивать желудки солдатам? Ранит в живот, сразу заражение крови пойдет. Траншею загадят так, подлецы, что потом не продохнуть! Солдату нужно иметь промытые мозги и пустой желудок! Русского солдата сколько ни корми, он все на начальство волком смотрит!
Меня как-то вызвали в штаб полка. Ожидая приема, когда освободится начальство, а нас при этом обычно держали на ветру, я наткнулся на подвыпившего капитана. Не знаю, кем он был при штабе, но он посадил меня рядом с собой на бревно, дал папироску и сказал мне:
— Вот послушай! Одни жили-были, живут и ночуют в избах и считают себя фронтовиками. А вас посадили в сугробы, и на вас нет смысла переводить сало и прочие съестные запасы. Другое дело основной состав полка. Ну, лейтенант, давай разберемся! Кто по-твоему держит фронт? А кто просто так торчит там в окопах? Кто в постоянных заботах? А кто все делает из-под палки? Да, да! Кто отвечает за фронт? Линию фронта держим мы, полковые. И нашими заботами вы сидите спокойно на передке в своей траншее. Не было бы нас, вы давно бы все разбежались! Верно я говорю?
— Что верно, то верно! — сказал я ему, думая, что еще он скажет.
— Без полковников армии не существует! В полку фронтовики — это отец наш родной, его заместители и штабные, как я. В полку мы не одни. Тут снабженцы и кладовщики, начфины, евреи-парикмахеры, медики, повара и сотня повозочных. При штабе портные, сапожники и шорники, саперы, телефонисты и санитарочки в санроте, сам понимаешь! Все они фронтовики и защитники Родины. Это основной и постоянный состав полка, а вы, как это сказать? Временные людишки, переменный состав, всего на две, на три недели. Вас, считай. Сегодня вы были, а завтра вас нет! А кто останется? Кто будет стоять против немцев? Ты знаешь, сколько вашего брата, желторотых лейтенантов, за это время успело отправиться на тот свет? Нас в полку сейчас больше, чем вас там, сидящих в траншее. Мы, штабные, живучие, тем мы и сильны! Нас совершенно не интересует, какие у вас там потери. Чем больше, тем лучше, это значит, что полк воевал и мы поработали. Чего там скрывать! Кроме меня тебе никто не откроет глаза на то, что здесь происходит. Вот слушай! Застелят вашими костьми нашу матушку-землю, и ни один человек после войны не узнает ни ваших фамилий, ни ваших могил. Видишь, разница в чем? А мы будем живые и наши фамилии будут фигурировать в отчетах и наградных листах.
«Убитым ничего не сделается! Полежат на снегу, подождут!»
(из главы «Переход в наступление»)
Зимняя ночь длинная, за ночь намахаешь, натолчешь сыпучего снега, дойдешь до места привала и замертво упадешь. Солдаты ложатся, где их застала команда «Привал!» Валятся в снег, как трупы, прямо на дороге.
Тыловые любят ездить рысью, торопятся, ругаются и недовольно кричат.
— Чьи это солдаты лежат поперек дороги? Где командир роты? Почему такая расхлябанность? Подать сюда его!
Я поднимаюсь из снега, подхожу к дороге. Смотрю на спящих солдат и останавливаюсь в нерешительности. Картина поразительная! Люди лежат, как неживые, в невероятных позах и не реагируют ни на брань, ни на крики. Ездовой орет:
— Освобождай дорогу, а то по ногам поеду!
Я поворачиваю лицо в его сторону и говорю ему:
— Только попробуй! Ты знаешь, кто здесь поперек дороги лежит? Это святые, великомученики! Сворачивай в сторону! Объезжай их по снегу! Да смотри никого не задень! А то с пулей дело будешь иметь!
— Объезжай, объезжай! — подталкивает своего ездового штабной офицер.
— Видишь, раненые лежат!
— Ну ежли так! То хуть бы сразу сказали!
Повозочный дергает вожжи, лошадь забирает в сторону передними ногами, нащупывая край дороги. Сани наклоняются и, одной полозьей скользя по дороге, обходят спящих солдат.
У солдат на дороге где руки, где ноги, где голова, а где просто костлявый зад. Его видно и сквозь ватные стеганные брюки. Я подхожу к солдатам, нагибаюсь и начинаю по очереди оттаскивать их. Одного тащу за рукав, другого за воротник, а третьего за поясной ремень волоку поперек дороги. Один носом снег пашет, у другого рыльце, как говорят, от снега в пуху, но ни один из них не издал ни звука и глаз не открыл. Я их по кочкам тащу, и ни один не проснулся. Я отпускаю очередного, он собственной тяжестью падает в снег. Подхожу еще к одному, этот лежит поперек дороги. На подходе груженая верхом повозка. Эта при объезде завалится в снег. Солдата нужно тащить через дорогу за ноги. Голова и плечи у него под кустом. Солдат лежит на боку. Под головой у него вещевой мешок. Он спит и держит его обеими руками. Я беру его за ноги и волоку на другую сторону. Он по-прежнему спит и крепко держит мешок руками. Усталый солдат ради сна может пожертвовать даже жизнью, но не солдатской похлебкой и куском мерзлого хлеба. Сон и еда, вот, собственно, что осталось у солдата от всех благ на земле.
— Давай проезжай! — кричу я повозочному, идущему рядом с повозкой.
На передовой мы привыкли кричать.
Вся рота, как мертвая, лежит и спит на снегу. Солдаты спят после изнурительного перехода. Я и сам еле стою на ногах, постоянно зеваю, тяжелые веки липнут к глазам, голова валится на бок, ноги заплетаются.
Что там еще? Вопросы меня мало волнуют. Какие вам еще часовые, мы у себя в глубоком тылу! Ни одного солдата сейчас не поставишь на ноги!
Я отхожу от дороги, делаю несколько шагов по глубокому снегу и заваливаюсь в него.
— Езжай, езжай! — говорю я сам себе и мгновенно засыпаю.
Рота в сотню солдат вдруг замерла на краю водной пропасти от ужаса. Пулеметного огня со стороны немцев не было слышно. Кругом ревели снаряды и рушилась вода. Под ногами ломался лед. Перед глазами всполохи огня и непроглядная дымовая завеса. Куда бежать, совершенно не видно.
— Давай вперед! — кричу я и бегу под разрывы.
Перед нами снова и снова вскипает вода, летят осколки и куски разорванного льда.
Взрывы следуют один за другим. Под ногами пенится и бурлит ледяная вода. Где тут край пробоины, а где залитая водой перемычка? Снаряды с воем и грохотом взламывают новые глыбы, рвут последние узкие перемычки и затопляют всю поверхность русла водой. Где тут лед, где плавающие в пробоинах льдины? Не поймешь, куда ставить ногу.
И вдруг бегущие столбенеют. Они оказываются на краю бурлящей стремнины. Куда мы бежим? В какой стороне обрывистый берег, где наши и где немцы? Перед глазами летящая стена изо льда и воды. Кажется, что в лязге и грохоте снарядов мы бежим совсем в другую сторону. Земля поменялась местами с небом, и мы летим в преисподнюю, еще не убитыми.
Дым, яркие вспышки, бесконечные удары, под ногами подвижка льда, перед глазами лоскуты шинелей, падающие в воду солдаты, в ушах — крики людей, все это смешалось и превратилось в общий ужас, клокот и неистовый рев.
При ударе фугасных снарядов об лед они на время уходят под него. Затем перед нами взламывается лед, и огромный столб воды простирает свои потоки к небу. Ледяное месиво бьет до боли в грудь и лицо, кажется, что тебя пронизывают свинцовые пули. Прикрываясь рукавом, некоторые оступаются и падают в стремнину.
Но нужно бежать и бежать вперед. Топтание на месте смерти подобно! И вот, наконец, под ногами твердая земля. Разбитое русло реки только что пройдено! Плешины воды, кровавые глыбы льда, ревущие снаряды остались сзади! Согнутые фигуры солдат вырвались из бушующего смерча металла, льда и воды и пробежали вперед, под укрытие обрыва. Еще два, три прыжка, и все позади! Считай, что от смерти ты в этот раз избавился.
…По деревне ходили связисты и растягивали провода. Солдаты спросили, где рота. Их направили в крайнюю избу к командиру взвода связи. Солдаты вошли в избу, лейтенант связист сидел на лавке, скинув валенки. Он у горящей печи сушил свои портянки.
— А вон сидит ваш политрук Савенков, спросите у него, он, наверно, лучше меня знает, где ваша рота.
Политрук сидел за столом, брал из горячего чугуна вареную картошку, снимал с нее ногтями аккуратно кожицу и вытянув губы старательно дул на нее.
— Ну что там еще? — спросил он, не поднимая головы.
— Пойдете в лес по дороге, туда они и ушли! Идите, идите, догоняйте быстрей! С дороги никуда не сворачивайте!
Солдаты проглотили слюну, попятились назад и подались осторожно к двери, видя, что политрук чем-то недоволен. Они хотели попросить у него пару горячих картошек из чугуна. Но, видно, не сумели совершить к нему подхода.
Савенков был назначен в пятую роту за несколько дней до перехода роты в наступление. За Волгой он явился однажды в роту, провел, так сказать, беседу с солдатами и, сказавши, что занят делами в политотделе, из роты ушел. Он и во время выхода роты на лед предусмотрительно где-то задержался. А теперь, чтобы не мозолить глаза начальству, на время обосновался во взводе связи. Здесь он был в курсе дела всех событий, он слышал все разговоры с ротой по телефону, отсюда он посылал свои политдонесения.
Мы топтались в снегу, поглядывая на дорогу. И вдруг из-за леса, из-за нашей спины, там, где были тылы, послышался нарастающий гул летящих снарядов. В голове успело мелькнуть, что наша артиллерия хочет ударить по совхозу Морозово. Гул снарядов на мгновение затих и в ту же секунду обрушился на роту. Под мощный залп разрывов люди попадали в снег. Повалились друг на друга, кто где стоял. Человек в одно мгновение кидается к земле, надеясь в снегу укрыться от взрывов и спастись от осколков…
Когда я падал, на меня навалились сверху двое солдат. Я оказался прижатым к земле их весом. Но вот разрывы снарядов стихли. Над снежной опушкой леса повис сизый дым. Люди зашевелились и стали подниматься на ноги. Я оказался внизу под солдатом.
Обстрел кончился. Он решил подшутить над своим приятелем. Солдаты этак иногда делали. Но солдат не шевелился и не отвечал. Я движением плеча скинул его с себя в сторону и поднялся на ноги. Солдат лежал рядом на снегу, он был убит и уже не дышал.
Все были подавлены и оглушены этим обстрелом. Одним залпом в роте выбило сразу шесть человек…
…А в трубке ревел уже голос комбата.
— Ты почему не в Морозово? Мы расходуем реактивные снаряды! А он сидит на опушке леса и не чешется!
Видно, связисты запоздали с прокладкой провода. Они должны были размотать его до начала обстрела. Комбат делал вид, что во всем виноват только я. Он кричал в трубку, что я срываю наступление. А я терпеливо слушал и не перебивал его. Не стоит, подумал я, останавливать его крик. Пусть поорет немного. А когда он кончит, я спрошу его насчет обстрела по своим. И в самом деле, когда он выдохся, я спросил его, кто будет отвечать за убитых своей артиллерией.
— Гони их вперед! У них мало потерь!
Возможно, что мы здесь ничего героического не сделали. Подумаешь, взяли несколько пленных и два танка в качестве трофеев! На всем пути мы шли без особых потерь, смотрели смерти в глаза, а это в счет не идет, когда солдат не убивает. Вот если бы танки стреляли в нас, и мы их забрали, вот это было бы геройство. А это даже подвигом не назовешь…
…Перед рассветом 6-го декабря в роту прибежал связной, посланный из батальона.
— Мне нужно докладать! — сказал ему комбат. — А из роты нет никаких донесений. Сбегай посмотри! Взяли они совхоз Морозово?
Солдат прибежал в роту и слово в слово передал мне задание комбата.
— А это какая деревня?
— Это не деревня, а совхоз Морозово!
Солдат убежал, а я подумал: мы берем одну деревню за другой, вторые сутки без сна, на ногах, без горячей пищи, мерзнем на холоде, а он сидит в натопленной избе и не догадается послать нам в роту кормежку. А кто он, собственно, есть? Что он делает? Рота берет деревни! А он «докладает»! «Разрешите доложить? Я совхоз Морозово взял!». Разница небольшая, кто собственно взял. Карамушко тоже доложит, что он в ночь на шестое взял совхоз Морозово. Но непонятно одно. Как он мог, сидя за печкой, перерезать Московское шоссе, захватить Губино и ворваться в совхоз Морозово?
Кухня, отбитая у немцев, была для солдат самым дорогим и ценным трофеем. Танки в сарае, снаряды в снегу, пленные немцы шли нашему полковому начальству, для получения орденов и составления боевых отчетов. Как вы думаете? Перепадет командиру полка, если он доложит в дивизию, что взял два исправных танка и десяток немцев в придачу? Такой доклад чего-то стоит!
Танки и пленные шли для отчета в верха, а кухня, с мясным запахом, немецкой анисовой водкой и вишневым компотом без косточек, была, так сказать, божественной наградой для наших солдат за холод и голод, за нечеловеческие страдания и муки…
…Жилыми и теплыми оказались два дома, с крыш которых стреляли немцы. Они стояли ближе к переезду. Здесь, в этих рубленых домах, располагалась немецкая санчасть, и стояли зубные кресла. В одном доме стояли два белых кресла, с бурмашинами и со стеклянными шкафами, с лекарствами и инструментом. В другом доме, по-видимому, жил врач и санитар. В обоих домах было чисто, светло и жарко натоплено. Солдаты заходили с мороза погреться, и каждый своим долгом считал непременно посидеть в зубном белом кресле перед сном. Солдат удобно садился, клал голову на подставки и руки на подлокотники и обстоятельно рассказывал, как однажды ему в молодости сверлили зуб. Он лез грязным пальцем к себе в рот, нащупывал старую пломбу и тыкал в нее, показывая солдатам, при этом выл, скривив рожу, вроде от боли…
— Нам с тобой, браток, помечтать только можно маленько!
Буровой станок с ножным приводом поблескивает перед ним.
— У этих немцев все не как у людей! У самой передовой и пожалуйте — зубной доктор ставит пломбы!
Я вышел на воздух, а разговор в доме продолжался… Было немного свободного времени, можно было подвести итоги пройденного. При переходе Волги мы потеряли пять человек. Шесть погибли на опушке леса от своей артиллерии. Похоронили их или нет, трудно сказать. Я спросил комбата об этом.
— Какие тут похороны! Нам наступать на немцев нужно! — ответил он мне на ходу.
Как выяснилось потом, солдат бросили на снегу. Их припорошило сверху снегом. Так они и остались лежать до весны.
«Пальцы шевельнулись. Оторванная рука была еще жива»
(из главы «Двое из восьмисот»)
…Стоит солдат на посту, подергивает носом, трет рукавом шинели холодную жидкость, бегущую из носа на губу, постукивает замерзшими валенками, картошка в мешке стучит, как куча камней. Этот на дружка поглядывает, а тот за углом приседает, колотит себя по бокам руками, ежится от холода, прячется от ветра за угол. А там не теплей. Напрасно он жмется к избе. Холод и снег режут глаза. Ни дышать, ни думать! Смотришь вперед — ничего не видать! А ротный требует — «смотри в оба!» Согнешься за углом, присядешь на корточки, закроешь глаза, и в висках перестанет стучать, и вроде станет не так зябко. Спина и бока, кажись, согрелись, можно и заснуть, да ротный через каждые два часа посты проверяет. Главное не прозевать, крикнуть вовремя «Кто идет?» Ротный твою службу сразу оценит. Скажет — этого заменить и отправить в избу. Но можно заснуть. Надысь старшина ребятам рассказывал. Двое в четвертой роте насмерть заснули. Заснуть немудрено! Мучениям конец! Лучше не подгибать под себя колени. Нужно ходить. На ходу не заснешь. Топай солдат! Греми котелком и мерзлой картошкой. Лютый мороз тебе нипочем. Ты русский солдат и ко всему с пеленок привычен…
…Старшина по снабжению уже явился в роту и развязывал свои мешки… Бывали дни, когда он отсутствовал по двое, трое суток. Но от него это не зависело. Путь из-за Волги, где стояли тылы и кухни, был не близок и даже не прост. Два дня подряд немцы бросали своих солдат и танки на деревню Губино. Старшине однажды пришлось завести свою кобылу с санями в лес и вместе с полковыми, штабными и прочими бежать километров пять по снежной целине, пока они не добрались на последнем дыхании до левого берега Волги. Бежала не только мелкая сошка, побросав все на ходу. Из Горохово за Волгу бежал сам Березин со своим штабом дивизии.
От нас этот факт и немецкую контратаку скрывали. Но старшина через два дня вернулся обратно, разыскал в лесу свою кобылу, получил продукты, приехал в роту и подробно обо всем рассказал. Шила в мешке не утаишь! Выходит, что мы все это время шли вперед и брали деревни, будучи отрезанными от своих штабов и тылов.
Я не стал расспрашивать старшину, где теперь стоят наши штабы и тылы, когда он явился. По остывшему холодному термосу было ясно, что он проделал неблизкий путь. Пока термос плескался у него в повозке, пока он тащился на своей кобыленке, горячая жидкость превратилась в холодное пойло. Хорошо, что в ней еще не плавал лед…
…От подсоленной полковой жижи недолго будешь сыт. Опрокинул через край котелок, процедил содержимое через зубы, вылил его в желудок, а на зубах, можно сказать, ничего. Даже комок муки на язык не попадет. В желудке что-то плещется, голод вроде перебил. Всю порцию разом проглотил, а сытости никакой. Наполнил желудок, мочевой пузырь опростал и опять, как бездомный кобель, голоден.
После немецкой кухни с макаронами и вишневым компотом полковая еда, замешанная на воде и муке, казалось, была похожа на бульон из кирзового сапога. Но для промерзшего и усталого солдата эта суточная порция варева имела немалое значение. Ложку он не вынимал, опрокидывая котелок через край и выливая в рот все сразу, даже булькало что-то в животе.
Солдатская норма в тылах полка разбазаривалась и таяла незаметно. Самому дай, замов и помов досыта накорми, сам себя не обидь, мимо рта не промажь. А откуда все это взять? Где все лишнее и съестное добыть? Вот и доливает повар в солдатский котел побольше водицы. Поди, добейся правды, когда у тебя в котелке подсоленная вода.
Не все солдаты одеты в маскхалаты. Их выдали только офицерам, телефонистам, пулеметчикам и по десятку на взвод. Те, кто был без халатов, выглядывать опасались. Деревня от нас совсем близко. Темные силуэты изб и очертания церкви видны через кусты. Немцы в деревне спят. Часовых между темных силуэтов домов не различишь…
…Там, на другом конце провода, кто-то упорно молчал. Никто не хотел брать на себя ответственность и дать приказ ротам отойти. Немцы не торопились. Они все делали по науке. Приводили к бою зенитные батареи. Они хотели сразу и наверняка ударить по лежащей в снегу нашей пехоте. Тем более что мы лежали и не шевелились. Сигнала на атаку не было. Приказа на отход не последовало. Немцы, видно, удивились на наше упорство и бестолковость. Лежат, как идиоты, и ждут, пока их расстреляют в упор! Наконец, у них лопнуло терпение.
— Товарищ лейтенант! Там… — успел он выкрикнуть перед смертью.
Красным веером окрасился около меня снег. Жизнь его оборвалась мгновенно.
Появились раненые солдаты. Они ползли, оставляя за собой кровавый след на снегу. В оптический прицел они были хорошо видны. Очередной двойной выстрел добивал их на пути.
…Ни людей, ни следов, ни голосов и даже звуков. Снежное поле, кусты, зенитки между домов и колокольня церкви были отсюда видны. Там, в снежном поле на снегу могли остаться раненые. Их можно вынести в наступившей темноте. Но кто за ними пойдет? Кто захочет рисковать своей жизнью? У кого хватит храбрости шагнуть по снежному полю вперед.
— Да! Тебе повезло! — задумчиво растягивая слова, произнес фельдшер. — Хотя удивляться тут нечему! На передовой не такое случается! Ты пока только один оттуда выбрался сюда живым! Говорят, еще один солдат с первого батальона оказался в санроте! Да! Я видел много неудач. Но такое! Чтобы из целого полка вернулись двое. Полежи сегодня здесь. Завтра посмотрим и решим, что нам делать с тобой. У тебя контузия и кровь изо рта.
Санитары, которые были в избе, передавая шапку из рук в руки, крутили ее и качали головами…
— Как чувствую? О чем говорить! Давай, выписывай! Не буду же я проситься у тебя, чтобы меня в санвзводе оставили еще на неделю. Что-то нашего комбата не видно. Может, ты знаешь, где он?
— Говорят, он ночью сбежал от телефонистов. Утром, когда стала бить немецкая артиллерия, его стали искать и нигде не нашли.
— Артиллерии, фельдшер, не было!
— Так! Начали бить немецкие зенитки прямой наводкой.
— А в полку сказали — артиллерия!
— Ты мне лучше скажи, где комбат! Чего молчишь?
— Он, говорят, потом объявился. Его вызвали в полк и отправили в дивизию. Говорят, Березин отдал его под суд.
— Это похоже на нашего Березина. Собственные грехи на комбата свалил.
— Начмедсанслужбы полка приказали очистить все санвзвода и санроту от раненых. Всех ходячих приказали комиссовать и отправить в стрелковую роту. Спрашивали и про тебя: «У вас там в санвзводе лейтенант на соломе лежит! Что? Контужен? Руки и ноги есть? Что? Опухоль на шее? Опухоль не дыра! Поставьте наклейку!»
«Противник имел все, а мы ничего. Это была не война, а побоище»
(из глав «Новая рота», «Фельдфебель Пфайффер», «Передовая и тыл»)
Передо мной в белом халате стоит Савенков. Политруком он был назначен в роту за Волгой. Пятая poтa 11-го декабря погибла. А он сидел в тылах полка и на передний край ни разу не показался. Как-то раз я видел его во взводе связи. Он сидел на крыльце. Мы проходили мимо. Он сказал мне тогда, что политотдел отозвал его для важной работы.
— Ну вот снова и встретились, Савенков! С самой Волги не виделись!
— Вы, стало быть, знакомые? — заметил комбат.
— Ну как же! Политрук моей роты!
— Вот и принимай его с хлебом и солью! Он назначен к тебе!
— Ну и дела! Это вы зря! Вы его в политотдел отправьте. У него там важные дела. Он в роте с 4-го декабря ни разу не был.
Савенков прищурил глаза, сжал крепко зубы и метнул в мою сторону быстрый взгляд…
…Если вы увидите обвешенного наградами, знайте, что любая из медалей имеет обратную сторону. Воевали и шли под свинец не те, кто погонял нас, ротных, по телефону, не те, кто рисовал на картах кружочки и стрелы. Без стрел было тоже нельзя! И не те, кто стригли и брили, шили картузы, строчили шинели и сапоги. И не те, кто дергал за вожжи и прятался за щиты своих пушек. Но пусть они знают, что настоящей войны они нигде и никогда не видели. Воевали и шли под свинец не те, кто позади ехал на саночках. Случайно наезжая на места боев, им иногда случалось видеть поля, усеянные солдатскими трупами. Они, конечно, пытались представить, что здесь могло произойти во время боев. Но, к месту сказать, их домыслы и мнение были сплошным невежеством.
Никто никогда из них не пытался с нами даже заговорить, как это мы с одними винтовками брали деревни. Они о войне судили по мертвым фактам. Вот почему в начале войны каждый их промах стоил нам столько крови и жизней.
Кой-какие сведения о войне они получали из опроса пленных. Но допросы не всегда выявляли истинное положение вещей. Допрос майора, взятого нами 10 декабря в д. Алексеевское, в дивизии ничего не дал. А допрашивали его лично в присутствии генерала Березина. Вот и поставил генерал нас под расстрел зенитных батарей. Потом, после, вспоминая и сопоставляя факты, я часто приходил к выводу, что Березин один промах делал за другим, но ловко скрывал их и выдавал за неуспехи других.
На пленных немцев обычно составляли опросные листы. Командиров полков знакомили с ними. Командирам рот их не показывали, и сведений о противнике, который стоял перед нашим фронтом, мы не имели. Чем меньше знают командиры рот, тем лучше!
Но вот вопрос! Пленных допрашивали, составляли опросные листы, складывали их в архив, накапливали опыт. А кто, когда в полку или дивизии держал в руках опросный лист нашего ротного офицера или солдата? Политотделы о ротах имели политдонесения. Но что мог написать Савенков, если он один раз взглянул на роту с опушки леса, из-под елки…
…На войне жизнь пехотинца мало что стоит. Боеспособность полка определялась количеством штыков в стрелковых ротах. Какая тут тактика и стратегия, когда в сорок первом воевали с винтовками наперевес. Боевые приказы отдавать легко и просто.
— Вот пойдешь и возьмешь ее!
— Ты что, первый день на фронте? Теперь тебе ясно? Это приказ дивизии! Чиво? Чиво? Патронов нет? Мы сами знаем, что патронов мало! Что мы делаем? Наверху знают, чем мы занимаемся. За тебя отвечаем!
Жизнь командира роты не стоила ничего. Противогаз с гофрированной трубкой стоил дороже. Химик полка имел строгий приказ собирать противогазы после боя. А раненых солдат и лейтенантов некому было подбирать. Они сами ползли, истекая кровью, в санроты. Убитых в снегу вообще не считали. Против их фамилии в списке ставили крестики. Спросите в полку наших штабистов, где похоронены солдаты и лейтенанты? В похоронках указаны названия деревень и населенных пунктов, а где на самом деле остался лежать убитый солдат, этого никто не знал…