«Они решили, что кровавая часть истории позади» Брежнев раздавил танками Чехословакию, но в итоге угробил Советский Союз
Нынешняя Россия родом из эпохи 1960-х годов, но настоящая история того времени нам почти неизвестна. Хрущевская оттепель дала советскому обществу мощный импульс для успешного развития, но оно им не воспользовалось, уйдя в многолетнюю дремотную спячку. Прямое отношение к этому имело военное вторжение в Чехословакию, случившееся полвека назад — 21 августа 1968 года. Почему реформы Косыгина были последним шансом для советской экономики? Что делили между собой «комсомольцы» и «украинцы» в окружении Брежнева? Как партийные функционеры свели в могилу великого русского поэта Александра Твардовского? «Лента.ру» рассказывает о невыученных уроках недавней истории нашей страны.
Несбывшиеся надежды
К середине 1960-х годов Советский Союз был на пике могущества. Казалось, у него имелись все основания рассчитывать на стремительный прорыв. В стране неуклонно повышался уровень жизни, а ее продолжительность лишь незначительно отставала от США. Передовая наука, благодаря которой СССР стал лидером в освоении космоса, молодое и активное население (результат послевоенного бума рождаемости), успехи в культуре и искусстве — все это позволяло советским людям смело и с оптимизмом смотреть в будущее. Однако в какой-то момент что-то пошло не так. В реальности вместо бурного роста на рубеже 1960-1970-х годов СССР медленно вполз в затяжной застой. Почему так получилось и кто был в этом виноват?
Подлинная история Советского Союза того времени толком еще не изучена. Мало кто сейчас осознает, что это был переломный момент в развитии страны, поскольку именно тогда во многих своих специфических чертах складывалось наше нынешнее общество. Ведь именно из той эпохи родом современная Россия со всеми ее особенностями и проблемами.
Однако застой вовсе не был неизбежен. «В первые пять лет правления Брежнева существовали различные варианты развития страны», — считает историк-архивист Рудольф Пихоя. «В обществе появился запрос к власти на человечность. Страна стремилась найти новые основания жизни», — рассказывал в интервью «Ленте.ру» бывший диссидент Глеб Павловский. «Снятие Хрущева отнюдь не стало однозначным возвращением к неосталинизму, хотя опасность такого поворота остро осознавалась обществом», — уверен Пихоя.
Во второй половине 60-х годов единоличная власть Брежнева еще не утвердилась. После смещения Хрущева в октябре 1964 года многие считали его временной и компромиссной фигурой в качестве лидера страны. Наиболее важные решения партийная верхушка принимала коллегиально, и Брежнев выдвинулся на первые роли точно таким же образом, как и его предшественники — Сталин и Хрущев. Во всех этих случаях партийно-хозяйственный аппарат делал ставку на того, кто казался ему наиболее серым, незаметным и маловлиятельным. И каждый раз тогдашние элиты сильно ошибались в расчетах.
В первые годы правления Брежнева внутри советского руководства постепенно сформировались две противостоящие друг другу группировки, между которыми Леонид Ильич ловко и умело лавировал. Тогдашняя «война башен» шла в основном между выходцами из комсомола и уроженцами Украины, выдвинутыми еще Хрущевым. Признанным лидером «комсомольцев» был Александр Шелепин (за глаза его называли Железным Шуриком), которого считали приверженцем жесткого курса и поклонником Сталина. При Хрущеве он возглавлял КГБ (после Шелепина этот пост занял его товарищ по комсомолу Владимир Семичастный), а позднее — специально созданный под него Комитет партийно-государственного контроля. Самым видным деятелем «украинской партии» внутри советского руководства был председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный — формальный глава советского государства.
Однако борьба между «комсомольцами» и «украинцами» шла за влияние и власть (группировка Шелепина в итоге была полностью разгромлена, а «украинская партия» со временем сузилась до днепропетровского клана старых друзей Брежнева), а не за выбор пути дальнейшего развития СССР. Хотя уже тогда многим было понятно, что за витриной внешнего благополучия в стране накапливались нерешенные проблемы. Особую озабоченность вызывала экономика, которая начала давать сбои еще при Хрущеве.
Материалы по теме
«Советская власть угробила деревню»
Ресурсы деревни, за счет постоянного ограбления которой осуществлялась сталинская индустриализация, к середине 1960-х уже были исчерпаны. Хрущевские эксперименты с укрупнением колхозов и совхозов и борьба с приусадебными участками окончательно ее добили. Резко усилился отток в города наиболее активной и деятельной части сельского населения, особенно молодежи.
Реформа имени Косыгина
Советская хозяйственная система «уже с шестидесятых годов стала пробуксовывать, начались застойные явления», — рассказывал в интервью «Ленте.ру» экономист Евгений Ясин. Послевоенная эйфория от выстраданной и долгожданной победы сменилась усталостью от бедности и повседневной унылости убогого советского быта. Это порождало у людей апатию и глухой ропот, что регулярно отмечалось в сводках КГБ. Стало очевидно, что нельзя мотивировать трудящихся только принуждением — нужно искать другие стимулы, прежде всего материальные. «Думающие люди понимали, что надо что-то делать. Незадолго до отставки Хрущева в обществе бурно обсуждались предложения харьковского экономиста Евсея Либермана по совершенствованию экономической системы», — вспоминал Ясин. «После Хрущева перед высшим политическим руководством страны по-прежнему стоял вопрос: насколько далеко могут зайти реформы? Где та грань, за которой реформы смогут затронуть и поколебать основы социализма?» — отмечает Рудольф Пихоя.
Материалы по теме
Танками по рублю
Косыгинская экономическая реформа, стартовавшая в 1965 году, хоть и основывалась на некоторых идеях Либермана, была очень робкой и половинчатой. На новую систему планирования и хозяйствования поначалу перевели лишь 43 предприятия легкой и пищевой промышленности. Только к концу восьмой пятилетки этот эксперимент постепенно расширили на другие отрасли экономики. Однако к тому времени реформа уже выдохлась и тихо сошла на нет. Своей главной задачи — переход от экстенсивной формы развития народного хозяйства к интенсивной (то есть рост за счет увеличения производительности труда, а не за счет привлечения новых ресурсов) — она так и не выполнила, хотя и заметно оживила экономику. «Во многом благодаря ей восьмая пятилетка (1966-1970 годы) оказалась самой успешной за все время советской власти», — указывал в интервью «Ленте.ру» историк Андрей Савин.
Стремление Алексея Косыгина модернизировать хозяйственный механизм СССР, не покушаясь на сущность советского строя, оказалось последней реальной попыткой его спасти. Однако выяснилось, что советская экономика в принципе не подлежит реформированию, если не затрагивать основы политической системы. Но в условиях конца 1960-х годов это было совершенно невозможно — даже осторожные начинания Косыгина встречали резкие возражения в Политбюро.
Многолетний председатель Госплана СССР Николай Байбаков вспоминал, что во время одного из обсуждений реформы «советский президент» Николай Подгорный «весьма скептически и со свойственной ему грубоватостью заявил: «На кой черт нам эта реформа? Мы что, плохо развиваемся, что ли?»». И даже доводы Косыгина, что «темпы экономического развития страны начали снижаться, что мы исчерпали все силовые методы управления, поэтому надо развивать инициативу (…) поднять интерес», не произвели впечатления на недавнего руководителя украинской компартии, переведенного на повышение в Москву. Подгорный вообще был хамоватым, малограмотным и бесцеремонным человеком — он часто раздражал даже Брежнева, который и сам относился к косыгинским экспериментам без особого энтузиазма.
К тому же реформа Косыгина, во многом опирающаяся на давние идеи сталинского председателя Госплана СССР Николая Вознесенского, расстрелянного по печально известному «ленинградскому делу», совершенно не учитывала новейших технологических достижений. Но в 60-е годы мир переживал очередной виток научно-технической революции — повсюду шла автоматизация производственных процессов. Именно в то время Советский Союз, где кибернетика еще недавно была объявлена лженаукой, безнадежно отстал в этом глобальном экономическом соревновании. Как признавал Байбаков, «предприятия были ориентированы преимущественно на использование имевшейся техники и существующих ресурсов…. К сожалению, и сегодня эта проблема до конца не решена».
Пейзаж после Праги
Однако окончательно все надежды на внутреннее обновление советской системы рухнули под влиянием внешних обстоятельств. «Косыгинская реформа была свернута после ввода войск в Чехословакию в 1968 году, когда советское руководство испугалось, что экономическая либерализация неизбежно повлечет за собой и политическую. Наши вожди всерьез верили в угрозу повторения Пражской весны в СССР», — рассказывал «Ленте.ру» Евгений Ясин. Он вспоминал, что уже «к 1972 году экономика Советского Союза стала выдыхаться. Но нефтяной кризис 1973 года и последовавший за ним резкий скачок цен на нефть позволили Брежневу поддерживать народное хозяйство в приемлемом состоянии, ничего не делая для его развития. Вот и продержались до 1986 года, а потом все посыпалось». Предпринятые уже Горбачевым и Рыжковым лихорадочные попытки реанимировать советскую экономику за счет «ускорения» и хозрасчета к тому времени были для нее как мертвому припарки.
Материалы по теме
«Высокие цены на нефть позволили продержаться до 1986 года»
Вторжение в Чехословакию в августе 1968 года оказалось роковым не только для судьбы косыгинской экономической реформы. Эта авантюра крайне отрицательно сказалась на всей общественно-политической ситуации внутри Советского Союза, не говоря уже об изрядно потрепанном международном имидже страны. Как это часто бывает в нашей истории, на внешние вызовы власть ответила ужесточением внутренней политики. Надежды общества на продолжение оттепели, многие характерные черты которой еще сохранялись до 1968 года (вспомним фильмы «Иду на грозу», «Июльский дождь», «Три тополя на Плющихе» или хотя бы классические комедии Гайдая), были окончательно похоронены.
1968: год великого перелома
1968 год называют «загадочным», «мистическим», «таинственным». Исследователи и сегодня не могут объяснить, почему именно в этом году люди в разных точках планеты одновременно впали в революционный раж. Недовольство существующим порядком вещей охватило самые разные социальные слои и приняло формы студенческих волнений, забастовок рабочих, партизанских войн, национально-освободительных революций. США, Западная Европа, Советский Союз, Китай, другие страны столкнулись с вызовом самому своему существованию. И справились они с этим вызовом по-разному: к примеру, США пережили эту лихорадку и устояли, а СССР загнал болезнь внутрь и через 20 лет распался. Но тектонические социальные сдвиги, начавшиеся в конце 60-х, все еще продолжают оказывать влияние на ход мировой истории
Заговор?
Президент США Линдон Джонсон был уверен, что студенческие волнения 1968 года, охватившие многие страны мира, являются следствием международного коммунистического заговора. Он приказал ЦРУ тщательно расследовать причины протестов, и 4 сентября директор ЦРУ Ричард Хелмс передал ему доклад «Беспокойная молодежь» (233 страницы), предназначенный только для глаз президента и его советника Уолта Ростоу. Совсем недавно этот доклад был рассекречен. Проведенное силами аналитиков ЦРУ расследование радикальной политической активности студентов в США, Франции, Германии, Великобритании, Голландии, Польше, а также в арабских, африканских и азиатских странах, несмотря на богатую фактуру, разочаровывало отсутствием внятных аналитических выводов. Вопреки ожиданиям Джонсона, никаких убедительных доказательств «контроля, манипуляции, спонсирования или финансовой помощи студентам-диссидентам со стороны коммунистических правительств обнаружено не было». Более того, Хелмс подчеркивал, что диссиденты с подозрением относятся к «неандертальскому руководству большинства коммунистических партий, в том числе компартии США». Доклад оставил президента в недоумении, поскольку признавал, что в ходе расследования не удалось найти мотивы и направленность всемирного протестного движения.
Что это было
Властные элиты повсюду пребывали в растерянности. Мир и так был расколот «холодной войной», а тут еще в одночасье зашатались основы как социалистических, так и капиталистических государств. Трудно сказать, что сильнее пугало власть имущих: пестрота социально-политических движений, их повсеместность или энергия протеста. Наверное, самой страшной все-таки была неизвестность — никто не понимал природы происходящего.
Эпицентрами радикальных студенческих выступлений стали крупные города США, Западной Европы, Японии: пожары, баррикады, рукопашные столкновения с полицией, «коктейли Молотова», массовые демонстрации. Пражская весна — романтическое движение за «очищение социализма» в Чехословакии и его подавление войсками стран Варшавского договора. Всплеск партизанских войн во Вьетнаме, Гватемале и Анголе. Многомиллионные антивоенные демонстрации европейцев, американцев, австралийцев. Подавление крестьянских мятежей и этнических восстаний в Таиланде, на Северном Калимантане, в Ираке. Появление новых форм политического терроризма — несколько угонов американских пассажирских авиалайнеров на Кубу. «Культурная революция» в Китае, когда Мао Цзэдун ради укрепления режима личной власти подогревал «спонтанную» борьбу студентов против партийной и государственной бюрократии. Продолжение войны между Израилем и Египтом. И многое, многое другое…
Социальное недовольство не было направлено против какого-то конкретного политического режима или устройства. Оно было словно разлито в воздухе и порождало протест против любого неравенства: социального, расового, этнического, сексуального. Но у всех недовольных был обобщенный символ ненависти — фигура власти: начальник, хозяин, отец. Бунт был направлен против иерархии и патернализма во всех формах их проявления, будь то государственная бюрократия или патриархальная семья, капиталист или генерал, профессор университета или политик, религиозный лидер или просто мужчина. Это был анархический протест против всех авторитетов и традиционных заповедей. Общая неприязнь к власти объединяла советских диссидентов, западных новых левых, вьетнамских партизан и китайских хунвейбинов.
Социальное недовольство не было направлено против какого-то конкретного политического режима или устройства. Оно было словно разлито в воздухе и порождало протест против любого неравенства: социального, расового, этнического, сексуального
— В 1968 году, безусловно, произошла глобальная революция, — считает профессор социологии Северо-Западного университета в Чикаго Георгий Дерлугьян. — Ее трудно назвать вполне политической, потому что политические требования были разными. В Америке — против капитализма, в Чехословакии — против социализма, в Египте, Турции и Югославии — против светских режимов. Не стоит забывать, что именно из 1968 года вышел, среди прочего, и религиозный фундаментализм. Только представьте себе: 60-е годы, Второй Ватиканский собор, либерализация религии, экуменизм… Казалось, все мировые религии — христианство, ислам, буддизм — успокоились, ограничились рамками морали. И вдруг по всему миру появляется огромное количество новых сект, начинается стремительное распространение буддизма в Европе и Америке и ислама среди американских негров.
1968 год стал переломным не только для истории ХХ века, но и для всей истории человечества. Спустя сорок лет масштаб качественной смены эпох особенно очевиден.
— Сравните журналы мод 50-х и 60-х годов, — говорит профессор Дерлугьян. — В 50-е мужчины носили пиджаки, костюмы и шляпы, а дамы — перчатки, а к 70-му году мужчины поголовно влезли в джинсы и свитера и отпустили длинные волосы, а женщины надели мини-юбки. Почему? Однозначного ответа нет. Но мы можем предположить, что впервые в истории человечества стало модно быть молодым. Никогда ни в одном обществе этого раньше не было. Наоборот, молодые люди всегда старались выглядеть солидно и респектабельно. Достаточно посмотреть на фотографии начала ХХ века: запечатленные на них 30-летние мужчины нам, исходя из нашего сегодняшнего опыта, кажутся 40–50-летними.
Особенностью протестного движения 1968 года было то, что оно изначально себя ограничивало: «мы никогда не придем к власти», «мы никогда не станем участвовать во власти», «мы никогда сами не свергнем власть». Участники диссидентского движения стояли на этой позиции на удивление твердо
После 1968 года все перевернулось. Отсюда и сегодняшнее увлечение фитнесом, и резкое сокращение числа курильщиков, особенно в верхних слоях общества, и падение спроса на крепкие спиртные напитки, и мода на минеральную воду. Отсюда и революция в женской косметике — она перестала маскировать морщины, она стала их «сокращать». Да и сама косметика перестала быть заметной.
Прочной «классовой смычки» студентов и рабочих не произошло. Будучи довольно консервативными, рабочие не приветствовали баррикадную войну с полицией, а некоторые лозунги молодежи были им просто отвратительны. Ну что могло родиться в голове пролетария, когда он слышал крики: «Оргазм — здесь и сейчас!» или «Изнасилуй Alma Mater!»…
Еще одно наблюдение принадлежит известному американскому историку Уильяму МакНилу. Он заметил, что где-то в 60-е годы впервые за 10 тысяч лет существования человеческой цивилизации число горожан на планете превысило число людей, живущих сельским трудом. Почти все эти 10 тысяч лет доля крестьян в любом обществе составляла более 90%, а в 60-е годы их стало значительно меньше, причем почти повсеместно.
Единение врозь
Протестные движения в каждой отдельной стране не отличались монолитностью и единообразием. О том, как это выглядело в США, рассказывает профессор политических наук Калифорнийского университета в Санта-Круз Майкл Урбан:
— 1968 год был временем, когда множество разных движений объединилось в общем протестном порыве. Началось с движения за гражданские права. Оно набрало наибольшую силу на востоке США, откуда еще в начале 60-х годов масса молодых активистов двинулась на юг, чтобы участвовать в борьбе за права чернокожего населения. В 1964 году в Калифорнийском университете и в Беркли родилось движение студентов за свободу слова, позднее оно превратилось в движение против войны во Вьетнаме. Одновременно развивалось другое протестное направление — культурное. Оно не имело какой-то четкой политической или идеологической окраски, но выражало реакцию на коммерциализацию американской культуры и утрату чувства принадлежности к сообществу.
Поколение, пережившее Вторую мировую войну, преследовало в основном материалистические цели — для него очень важно было побольше зарабатывать и покупать побольше разных вещей. Достаток стал главной мерой успеха в обществе. Но дети этих людей отреагировали на их ценности протестом: «Нас не любят, нам только покупают игрушки». В середине 60-х начало набирать силу движение хиппи и битников, которые пытались создать «новую семью», поскольку их собственный опыт взросления в традиционных семьях вызывал у них отвращение к материализму и порождал ощущение пустоты и отсутствия общности. Это движение социальной альтернативы было основано на коллективных ценностях. Постепенно оно политизировалось — из-за войны, из-за того, что молодежь забирали в армию. Вскоре левое политическое и контркультурное движения объединились, но только на уровне стиля. Они стали говорить на одном языке, заимствовать друг у друга песни, перенимать друг у друга манеру одеваться.
Все молодежные движения того времени имели четкую идентичность и однозначно осознавали себя как левые. Но это было всеми принятой условностью. Сектантство и политическая конкуренция были такими же их характеристиками, как и единство стиля и ненависть к патриархальной традиции. Революция 1968-го была кратким катарсисом, лишь на время стершим политические различия. Немецкая журналистка и историк Доротея Яуэрниг, которая и сегодня, в свои 69 лет, остается членом маоистской Марксистско-ленинской партии Германии (МЛПГ), вспоминает:
— В 68-м каждая маленькая студенческая группка создавала свою коммунистическую партию и провозглашала себя «авангардом рабочего класса». В конце 70-х у нас в ФРГ и Западном Берлине было более 170 «коммунистических» и «марксистско-ленинских» партий и организаций. Для их вождей главное было — быть вождями. Они не сумели отбросить мелкобуржуазное отношение к миру. Они чувствовали себя выше масс. И это отпугивало многих людей прогрессивных взглядов.
Что же привело ее в этот круг мелкобуржуазных революционеров?
— Я принадлежала к протестантской религиозной общине и была членом Социал-демократической партии Германии (СДПГ). Но эта партия поддерживала «чрезвычайное законодательство» и выступала в поддержку войны во Вьетнаме. Поэтому через некоторое время я вышла из СДПГ. Мои родители были резко против моих политических пристрастий. Я принимала участие в студенческих акциях протеста против войны США во Вьетнаме, была активистом движения за реформу университетов. Тогда многие студенты считали себя демократами и антифашистами. В 1967 году мы устроили демонстрацию против визита в Берлин шаха Ирана, который правил диктаторскими методами. Во время этого митинга полицейские застрелили студента-теолога Бенно Онезорга. Негодование переполняло нас. Мэр Западного Берлина был вынужден принести извинения за убийство и уйти в отставку.
Революция нравов
Движущей силой всех революций является молодежь — мужчины в возрасте от 18 до 30 лет. Но у 68-го года была своя специфика, на которую обращает внимание профессор Дерлугьян:
— Важно, что это была не просто молодежь, а именно образованная городская молодежь. В США до Второй мировой войны было 38 университетов. К 68-му году их стало более 600. Во Франции до Второй мировой войны университетский диплом имели 3% населения. К 60-м годам эта цифра выросла до 20%. А сколько институтов и университетов открыли в 40–50-е годы в Советском Союзе? Насколько выросло количество врачей, инженеров? Все это было связано с военно-мобилизационными усилиями государств после двух мировых войн. Отчаянно требовалось огромное количество специалистов для стремительно разраставшейся индустрии. Кроме того, большую роль в этом движении сыграли женщины. Ни в коем случае нельзя забывать про феминизм. По крайней мере, на Западе это была программа критики иерархии с позиции молодых женщин, которым сложившийся порядок вещей предписывал поскорее найти себе мужа, нарожать детей и уйти на кухню, полностью посвятив себя семье. А к 1968 году появилось довольно много молодых образованных женщин.
Но 1968-й оказал огромное влияние на законы, регулирующие семейные отношения. Женщины постепенно добились права на аборт и контрацепцию — презервативы в той же Франции появились в свободной продаже лишь в начале 70-х. Началась волна разводов, поскольку повысились требования к качеству семейной жизни.
— До 60-х годов во всем мире семья была прежде всего социально-экономической ячейкой, — объясняет Георгий Дерлугьян. — Крестьянин без семьи просто не мог нормально прожить. И уж тем более женщина. А в 60-е вдруг оказалось, что женщина способна зарабатывать и прокормить себя сама. Она реально смогла себе позволить уйти от мужа, если он пьяница и никчемный человек, и в одиночку воспитывать ребенка. Впервые в истории люди получили возможность добиваться, чтобы их семейная жизнь строилась на любви. Раньше, конечно, тоже предполагалось, что хорошо бы жениться и выходить замуж по любви, но это были лишь романтические мечты. На практике любовь и брак были совершенно разными вещами и часто даже не пересекались. А 68-й год потребовал гуманизировать не только производственную и политическую, но и семейную жизнь.
Средний класс и интеллигенция
Но почему именно в этот период вырос уровень требований молодых к власти? Почему дисциплинарные уставы университетов показались им слишком жесткими, а профессора — старыми и консервативными? Почему студенты стали требовать участия в управлении учебными заведениями?
Конечно, тогда в западных высших школах царил официоз, мало отличавшийся от советского, — там господствовала своя идеологическая цензура, наложившая табу не только на преподавание современных прогрессивных мыслителей вроде Жан-Поля Сартра, Ги Дебора или Мориса Мерло-Понти, но и на произведения Гегеля, Фейербаха и, конечно же, Маркса и Ленина. Но недовольство студентов чиновниками от образования, университетским начальством и цензурными ограничениями — это только верхушка айсберга.
Причины социальной неудовлетворенности молодежи много глубже. И, хотя она очень по-разному проявила себя на Востоке и на Западе, источники ее во многом совпадали. На Западе появился средний класс, а рабочие стали постепенно уходить с политической сцены. Возможность получить высшее образование уже не была привилегией буржуазии — оно демократизировалось и стало доступно детям рабочих и крестьян. Это произвело революцию как в социальной структуре общества, так и в массовой психологии. Как известно, пролетариат и горожане в первом поколении очень послушны: люди, только что вырвавшиеся из деревни в город, рады, что получили хоть какую-то работу. Они — конформисты. А вот их дети, особенно если они получили высшее образование, значительно повышают планку своих требований. Похожие процессы происходили и в Советском Союзе — высшее образование также становилось массовым, а значимость и престиж итеэровцев (инженерно-технических работников) росли в промышленности и обществе в целом.
За нашу и вашу свободу?
Но 68-й, объявленный ООН Годом прав человека, стал для советского общества годом утраты иллюзий, расставания с последними остатками «оттепели». Весной начались реформы в Чехословакии. Они не носили антисоциалистической направленности — реформаторы искренне хотели строить социализм «с человеческим лицом». Лидер пражского студенческого движения Ян Кован, выступая в июне 68-го на Би-би-си, говорил буквально следующее: «Ситуация в Чехословакии позволяет нам надеяться, что наша страна станет первой, где будет создана социалистическая демократия».
Пражская весна была весной в полном смысле этого слова — оживление на улицах, жаркие дискуссии, легкомысленные наряды девушек… Чехи и словаки надеялись, что их протест преодолеет «железный занавес». Они верили в идеалы социализма и коммунизма, они пели на митингах «Интернационал». Чехословакия была, пожалуй, единственной страной в мире, где власть и молодежь оказались солидарны.
Получая информацию из Праги, в СССР задумывались: «А вдруг и у нас случится такое?» Но каждый задавал этот вопрос со своей интонацией: власть — испуганно, интеллигенция — с надеждой.
Как известно, надежды на «перестройку» в 60-х не оправдались. Страх повторения чешских событий оказался слишком силен. Советский режим не был готов переварить «оттепель». Он был чересчур косным, чтобы интегрировать бунтарей в собственную систему. Хотя позднее такие попытки и предпринимались: знаменитый питерский рок-клуб на улице Рубинштейна был создан при непосредственном участии горкома комсомола. Но это было, скорее, исключение. Правилом было подавление. И это предопределило судьбу СССР.
Во Франции де Голль вообще был близок к тому, чтобы ввести военное положение. Но в итоге решил договориться по-хорошему. Советское руководство оказалось жестче: в Чехословакию были введены войска, Пражская весна была подавлена танками. После этого о возможности «потепления» уже почти никто не говорил. Диссиденты стали явлением если не массовым, то достаточно заметным.
Знаковым событием стала знаменитая демонстрация в Москве на Красной площади 25 августа 1968 года. Восемь человек — Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг у Лобного места развернули плакаты с лозунгами «За вашу и нашу свободу!», «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!», «Позор оккупантам!» и т. д. Через несколько минут демонстранты были задержаны, избиты и доставлены в отделение милиции. Кто-то получил лагерный срок, кто-то отправился в психушку.
Именно в 1968 году появилась «Хроника текущих событий» — первый в СССР самиздатовский правозащитный бюллетень. Это было уникальное издание с жесткой периодичностью и насыщенной информационной базой, выходившее 15 лет, несмотря ни на какие репрессии.
Вообще-то не так часто в истории появляются протестные движения, которые изначально себя ограничивают: «мы никогда не придем к власти», «мы никогда не станем участвовать во власти», «мы никогда сами не свергнем власть». На этой позиции участники диссидентского движения стояли на удивление твердо. Даже после развала КПСС мало кто из них оказался в серьезных властных структурах. Кто-то вообще отошел от общественной жизни. К примеру, участник исторической демонстрации на Красной площади Владимир Дремлюга продает недвижимость где-то в США, а его «коллега» по Лобному месту Павел Литвинов преподает физику в американском колледже. Недолгое депутатство Сергея Ковалева — скорее, исключение. Большинство вчерашних диссидентов при новой власти так и остались лингвистами, учителями или рентгенологами.
Кстати, протестная активность на Западе была принята далеко не всеми советскими инакомыслящими. Какую-то часть молодежи романтический пример французских студентов, безусловно, вдохновлял. Но у старшего поколения любое размахивание красными флагами вызывало изжогу.
Политзаключенный со стажем Наум Коржавин писал:
Шум в Лувене, в Сорбонне восстанье.
Кто шумит? Интеллекты одни!
Как любовник минуты свиданья,
Революции жаждут они…
Я тогда о судьбе их поплачу,
Правоте своей горькой не рад,
И по почте пошлю передачу
Даже Сартру — какой он ни гад…
Но общего между советскими инакомыслящими и западными бунтарями было гораздо больше. И те и другие пытались не только выстроить иной взгляд на политическое устройство, но и создать альтернативную культуру. Западная контркультура концентрировалась в первую очередь вокруг музыки, советская больше ориентировалась на литературу: период «акустической оппозиционности» наступил чуть позже. Самиздат в СССР становился массовым явлением. В каждой уважающей себя интеллигентной семье просто обязан был храниться какой-нибудь отпечатанный на плохой пишущей машинке роман.
Реакция
Но единение студентов и рабочих было недолгим. Переговоры правительства, профсоюзов и предпринимателей, начавшиеся 25 марта, завершились подписанием «Генерального соглашения». Оно предусматривало существенное повышение зарплаты. В рабочем движении наступил раскол, а затем и спад.
Студентов рабочие не понимали. Будучи довольно консервативными, они не приветствовали баррикадную войну с полицией, а некоторые лозунги молодежи были им просто отвратительны. Ну что могло родиться в голове пролетария, когда он слышал крики: «Оргазм — здесь и сейчас!» или «Изнасилуй Alma Mater!»… Мешал «классовой смычке» и идеологический снобизм юнцов, провозгласивших «студенческий класс» авангардом классовой борьбы в современном обществе.
— Справедливый и необходимый протест сопровождался в студенческом движении анархическим мышлением и поведением. Это могло только отпугнуть рабочих, хотя вожаки студентов претендовали на то, чтобы называться левыми и социалистами, — свидетельствует Доротея Яуэрниг.
Тем не менее именно под влиянием студентов европейские рабочие выдвигали необычные требования, которые не всегда ограничивались уровнем зарплаты. На демонстрациях они также требовали повышения «индустриальной демократии». Правда, за этим новым лозунгом, который воспринимался как революционный, скрывалась всего лишь консервативная утопическая надежда на возвращение к старым и добрым временам ремесленного труда:
— Ведь с середины XIX века заводы стали строить по военному принципу — со своими «сержантами»-мастерами, «капитанами» — цеховыми начальниками, «полковниками»-замдиректора и «генералами»-директорами. Но это же прямая противоположность производственному процессу ремесленников. Ремесленник делает свою работу от начала и до конца, все время что-то изобретает, творчески подходит к труду. В этом смысле ремесленный труд гуманизирует, а заводской, с его военной дисциплиной, монотонностью и примитивизацией однотипных операций, наоборот, дегуманизирует. Вот против этого и протестовали рабочие в 1968 году. Они также требовали сокращения рабочей недели — чтобы высвободить время и получить возможность реализовать себя в чем-то еще, вне тесных рамок монотонного заводского труда. Капитал на эти требования отреагировал выносом производства в развивающиеся страны, где люди были готовы работать больше за меньшие деньги, — ведь ему нужно было как-то нивелировать издержки.
Но если в Европе студентам удалось найти точки соприкосновения с рабочим движением, сделать его хотя бы временным союзником и попутчиком, в Соединенных Штатах рабочие оказались по другую сторону баррикад, проявив солидарность с властью.
— Широкие массы трудящихся были против студенческого движения, — вспоминает профессор Майкл Урбан. — Рабочее движение в США, особенно организованное профсоюзное движение, очень консервативно. Многие рабочие поддержали президента Никсона. Они не выступали против войны во Вьетнаме, потому что война приносила прибыль и давала новые рабочие места. Более того, в Нью-Йорке и других крупных городах агенты ФБР направляли рабочих на улицы, где проходили студенческие демонстрации, и те лупили студентов. То есть ситуация в корне отличалась от того, что происходило во Франции.
Тем не менее американским студентам удалось создать широкий альянс и организовать массовые демонстрации во время проведения общенационального съезда Демократической партии. Результат — тысячи арестованных и избитых полицией молодых людей. Официальная комиссия, назначенная президентом для расследования обстоятельств произошедшего, пришла к заключению, что именно полицейский произвол привел к многочисленным жертвам. Результаты расследования произвели сильное впечатление на сознание американцев. Людям стало стыдно: конца войне не видно, а молодежь, протестующую против вьетнамской бойни, избивают дубинками.
— Потрясения происходили не только на американских улицах, но и в большой политике, — рассказывает Майкл Урбан. — Были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди. Критика войны, расового неравенства, насилия, особых привилегий узких слоев американского общества, вылившаяся в массовое общественное движение, утратила напор и динамику, поскольку была обезглавлена в результате этих убийств. Движение начало рассыпаться, распадаться на разнородные группы. Некоторые его участники, разочаровавшись в мирных средствах борьбы, обратились к насилию. Это окончательно дискредитировало движение в глазах средних американцев. Началась реакция, олицетворением которой стали сенатор Джордж Уоллас, баллотировавшийся на президентский пост под лозунгами сегрегации и получивший почти 10 миллионов голосов, будучи при этом независимым кандидатом, и Ричард Никсон, республиканский кандидат, выигравший выборы 68-го года. Оба выступали под лозунгом «Закон и порядок» с явным ударением на слове «порядок».
Революция 1968 года была настолько широка, что объединяла даже взаимоисключающие фракции. Расовый вопрос расколол тогда не только традиционную, но и революционную Америку: далеко не всегда белые активисты симпатизировали негритянским организациям вроде «Черных пантер» или «Черной власти». Акты расовой ненависти также были одной из черт американской протестной контркультуры. На одном из концертов рок-группы Rolling Stones под Сан-Франциско в 1969 году так называемые «Ангелы ада», члены клуба поклонников мотоциклов Harley-Davison, до смерти избили чернокожего прямо перед сценой, на которой роллинги исполняли песню «Симпатия к дьяволу». А ведь многие в то время считали «Ангелов» настоящими революционерами.
Распаду движения способствовали и действия американских спецслужб. Довольно эффективно сработала специальная контрразведывательная программа ФБР COINTELPRO. Она нейтрализовала активность антивоенных, негритянских, латиноамериканских и радикальных групп, действуя в том числе и против таких лидеров, как Мартин Лютер Кинг. Сотрудники ФБР внедряли агентов и информаторов в группировки радикалов, распространяли ложную информацию и слухи. Они поощряли радикальную риторику активистов, которая дискредитировала движение и пугала американского обывателя.
Программисты
Они думают, что делают революцию?! Идиоты! Революцию делаем мы!» — эти слова приписывают некому студенту-математику, который из окна своего университета смотрел на очередной митинг протеста и писал компьютерную программу. Конец 60-х годов — это не только социально-политико-сексуальная революция, но и начало технологического рывка.
Именно в 1968 году была основана компания Intel, которая технологическими средствами начала другую «демократическую» революцию: компьютеры, которые были «крутой» научной и военной техникой, постепенно начали становиться массовыми бытовыми приборами. Правда, тогда все это казалось наивным ребячеством: бизнес-план компании занимал всего одну машинописную страницу.
А между тем один из создателей Intel — Гордон Мур в те самые 60-е сформулировал закон, получивший впоследствии его имя: число транзисторов на кристалле будет удваиваться каждые 18–24 месяца. «Закон Мура» с тех пор практически не нарушался: производительность процессоров удваивается приблизительно раз в два года.
Примерно в то же самое время начала разрабатываться операционная система UNIX. Ее появление имело историческое значение. И хотя сейчас она по массовости уступает продуктам Microsoft, программы, созданные на ее основе, по-прежнему популярны среди профессионалов компьютерного мира.
Но дело, собственно, не в самих процессорах и программах. Технологии, прежде всего информационные, тоже превратились в форму молодежной революции. Это был один из самых мирных способов ухода от социальной реальности. Молодые люди, которых по возрасту и опыту не взяли бы даже младшими ассистентами в большую корпорацию, создавали собственные миры. Строительство социальных утопий переместилось в пространство программных кодов.
— В науке возникла масса новых теорий. В бизнесе произошли огромные изменения. Типичная бюрократическая корпорация IBM в жизни бы не допустила проекта по разработке персонального компьютера. Его создали два хиппующих студента — Стив Джобс и Стив Возняк. Они собрали в гараже первый Apple Macintosh. Или, к примеру, интернет. Ведь это проделка младших научных сотрудников на службе американского ВПК: они просто начали играть друг с другом в компьютерные игры — развлекались в рабочее время, — поясняет профессор Дерлугьян.
Но советская и постсоветская системы оказались менее готовыми включать в себя «бунтующих инженеров». На Западе это произошло куда более гладко. Точно так же, как студенты-леваки превратились в бюрократов из некоммерческих организаций, хипповские костюмы попали в ассортимент дорогих бутиков, а лохматые компьютерщики стали владельцами IT-компаний с многомиллиардными оборотами.
Значение 1968-го
Революции редко добиваются того, чего от них ожидают их участники. И 68-й год не исключение. Судьбу его идеалов можно проследить по судьбам активистов движения. Грубо говоря, их жизненные траектории после революции можно разделить на три типа. К первому относятся «успешные»: многие из тогдашних лидеров протеста стали вполне респектабельными гражданами — бизнесменами, публичными интеллектуалами, профессорами и политиками. Из наиболее известных: бывший канцлер ФРГ Герхард Шредер, лидер зеленых в Европарламенте Даниэль Кон-Бендит, бывший министр иностранных дел ФРГ Йошка Фишер, бывший премьер-министр Франции Лионель Жоспен. Все эти представители современного политического истеблишмента вышли из 1968 года, все они прошли школу радикального марксизма, троцкизма или ленинизма.
Ко второй группе можно отнести «неудачников» — тех, кто спустя 40 лет так и остался вечным студентом.
— Время от времени я встречаюсь с соратниками по 68-му, — рассказывает Виджай Сингх, преподаватель истории в Делийском университете, бывший активист студенческого движения в Кембридже. — Один мой старый лондонский дружок за всю жизнь так никогда ничего и не заработал честным трудом. Его жена в бизнесе, зарабатывает кое-какие деньжата. А он продолжает жить по канонам 60-х, сохраняет безгрешность и святость, получая удовольствие от деятельности, которая ему нравится: иногда снимает фильмы, слушает музыку и все такое.
К третьей группе можно отнести тех, кто более всех был разочарован в результатах революции. В 70–80-е некоторые из них продолжали свою деятельность в радикальных, иногда подпольных террористических политических группировках. Например, в «Красных бригадах». Но их молодость шла к закату и закончилась с крушением СССР, преобразившим политический ландшафт, так что их радикализм истощился естественным образом.
Однако, по мнению Майкла Урбана, силы прогресса и революции оставили о себе память, которая может сыграть свою роль в сегодняшней Америке:
— Мне вспоминается Джон Кеннеди. Его президентство длилось очень недолго, но вдохновило огромное количество людей на действие и протест. На моей памяти таких, как он, в Америке было только двое. Первый — сам Кеннеди. Второй — Барак Обама, который сегодня борется за право представлять Демократическую партию на ноябрьских
президентских выборах. Он тоже вдохновляет людей, давая им почувствовать, что стоит не на стороне корпораций и генералов, а на стороне простых американцев. Это не значит, что Обама выдвигает те же лозунги, что и Кеннеди. Но он создает ощущение возможности перемен. Очень многие из тех, кто 40 лет назад участвовал в движении 68-го года, сегодня голосуют за Обаму. Срабатывает историческая память. Забавно: за Обаму в основном молодежь или люди в возрасте, а против — та возрастная группа, которая между ними, люди среднего возраста — продукт эпохи отката и реакции, последовавшей после 68-го. Пока у Обамы неплохие шансы стать президентом США. Только, думаю, если он все же им станет, его убьют. Как Кеннеди. И это тоже будет в каком-то смысле возвращением в 68-й год.
Нынешняя молодежь мало знает о 68-м годе, но это не значит, что она утратила традиции борьбы, заложенные 40 лет назад. Достаточно вспомнить, что творили недавно в Питере студенты Европейского университета, когда пришли пожарные и закрыли университет за нарушение правил противопожарной безопасности. Они устроили очень веселую акцию протеста — с возложением пожарного шланга к памятнику Ломоносову и проведением «Дня закрытых дверей». И победили: университет снова открыли. Причем наши питерские коллеги-преподаватели рассказали, что их студенты и понятия не имели, что действовали строго в духе 68-го года.
Революция конца 60-х закончилась реакцией. Поэтому кажется, что она потерпела политическое поражение. Но ни французские студенты, ни советские диссиденты не добивались политической власти. Трудно поэтому считать их проигравшими. Изменения затронули более глубокие социальные и цивилизационные основания культуры. И сегодня наконец можно сказать, что активисты 68-го создали новый мир.