Что случилось с лику голдинг наследники
Роман Голдинга «Наследники», вышедший после «Повелителя мух», образует весьма своеобразное, даже неожиданное продолжение первой книги и воспринимается как философское дополнение первого романа. Писатель задается целью проследить происхождение зла и для этого пытается воспроизвести образ неандертальского человека. Он приходит к выводу, в целом повторяющему выводы «Повелителя мух», но еще более пессимистическому: цивилизация не смягчает, а, скорее, развивает звериное начало в человеке.
Повесть о простых, добродушных неандертальцах, вытесненных и почти целиком истребленных неизвестными пришельцами, жестокими и хитрыми, должна подтвердить исходный тезис автора: приобретая знания, навыки, научаясь подчинять себе природу человек в своей исторической эволюции становился злее и изощреннее в этом зле.
Роман «Наследники» обнаруживает замечательное мастерство Голдинга как художника. Писатель рисует неандертальцев с такой художественной силой, что они облекаются живой плотью, надолго остаются в памяти читающего, убеждая своей своеобразной правдивостью.
Роман кончается символическим изображением надвигающейся тьмы. Тьма окутывает новых пришельцев, тьму принесли они с собой. Тьма расстилается на горизонте и не имеет конца.
В «Пирамиде» Голдинг решал проблемы менее отвлеченные, чем в «Шпиле», хотя и в обычном для него философском аспекте. В добропорядочном захолустье, которое описывает здесь автор, живут и порок, и моральные извращения, и безумие. В замкнутый круг порока вовлечен герой книги Оливер, и из этого круга Голдинг не видит или, во всяком случае, не показывает выхода. Он рисует ограниченность, злобу, жестокость человека и, не видя ничего другого, говорит, что предостерегает. Философия его в своей сути негативна, и отсюда тот замкнутый круг, в котором вращаются персонажи его книг. Голдинг всегда упорно опровергал суждения критиков о его пессимизме. Он никогда не хотел принимать той расшифровки характера его мировоззрения и его книг и образов, которую встречал в критических статьях и книгах о своем творчестве. Тем более он оспаривал определение его прозы как модернистской.
В первых романах Голдинг, как мы видели, стремился своеобразно истолковать философию истории, прибегая при этом к полуфантастическим образам и намеренно создавая необычные ситуации. Книга, написанная им после «Наследников», строго говоря, не может быть названа романом. Это скорее художественная притча для истолкования все той же волнующей Голдинга проблемы сущности человека. Ряд английских критиков понял ее как обращение к архетипам.
Если не содержание, то характер и настроенность новой книги Голдинга можно было предвидеть. Спор с автором о пессимизме и модернизме давно пришел к концу: спорить стало уже не о чем. Все стало на свои места.
ответ на требование общества к большому художнику сказать свое слово об Англии и в этом контексте попытаться самому понять мрак и распад личности, которые царят сегодня в человеческих душах, ту цену, которую нам приходится платить за самообольщение»,_ с горечью писал о романе английский критик У. Уэбб *.
Рисуя «деятельность» Софи, задавшейся целью исследовать глубины секса (деятельность террористки Тони названа, но не показана и создается впечатление, что образ попросту «выпал» из романа)/ Голдинг спускается в последние круги ада. Кражи в лондонских магазинах в компании своего очередного любовника Джерри и его друга, в прошлом наемного убийцы, кажутся Софи пресными: ей нужны деньги, большие деньги, а не какие-то сотни фунтов, выручаемые сравнительно легко во время ночных налетов на магазины (особенно пакистанцев и выходцев из Вест-Индии-любопытная деталь!). Поэтому в голове молодой женщины созревает «гигантский» план: украсть ребенка миллионера или даже отпрыска лица королевской крови. Видимо, не случайно Голдинг подчеркивает контраст между безобразием Мэтти, душа которого прекрасна, и ослепительной красотой Софи, для которой нет ничего запретного, никаких табу. Но структура книги, сочетание в ней двух эпизодов, имеющих между собой очень мало общего, едва ли объясняется достаточно банальным и далеко не новым в мировой литературе приемом контраста. Даже если образы Софи и Тони (как и образы почти всех героев романа Голдинга) аллегоричны, связь их с Мэтти и его судьбой туманна и выдает «усталость мастера», на которую указывал Уэбб и приведенной выше рецензии.
Человек с наполовину обгоревшей кожей лица и черепа темной тенью идет по страницам романа. Точное воплощение противоречий современной мысли Запада, в том числе и противоречий самого Голдинга,- он столь же добр, отзывчив и порядочен в своих поступках, в житейском поведении, сколь уродлив внешне. Но зачем тогда нужна еще и фигура, столь омерзительная для любого нормального восприятия,- фигура приличного на вид старика, растлевающего малолетних и никогда не забывающего о том, что если жертва запротестует, есть верный способ заставить ее замолчать? Каким образом слились и смешались добро и зло в сознании Голдинга? Почему он показывает, что Мэтти сочувствует и симпатизирует Себастиану Педигри?
Идеология пессимизма и эстетика модернизма сформулированы в «Зримой тьме» совершенно отчетливо. С полной очевидностью в ней выступает и эстетика Голдинга, с которой мы знакомы по его более ранним романам. Только с меньшим совершенством и блеском. Это действительно книга «усталого пророка». А тот гуманизм, о котором писатель любил рассуждать и спорить, приобретает здесь явно пораженческий характер. Книга дышит безнадежностью.
Закончив «Зримую тьму», Голдинг спеша стал писать новую книгу. Он торопился с нею, заставляя литераторов Великобритании гадать о том, чем вызвана эта спешка после длительного молчания, предварившего недавно опубликованный роман.
Пастор Колли и его трагическая гибель в результате жестокости и душевной грубости издевающихся над ним людей играют важную роль не только в рассказе Талбота, но в воспитании его собственной личности.
История определенного отрезка жизни героя Сэма Маунтджоя рассказывается им самим. Чтение и осмысление романа осложняется его формой: время действия непрерывно и произвольно смещается. Сэм вспоминает прошедшие годы своей жизни, причем по кускам, не придерживаясь временной последовательности. Сложный клубок этих воспоминаний, переданный через внутренний монолог, «монтируется» не сразу, и все встает на свои места лишь к концу книги.
Сэм Маунтджой родился в трущобах большого города и рано узнал уродливую изнанку жизни. Ничто не способствовало его моральному воспитанию. Став художником и обнаружив незаурядный талант, Сэм в то же время тянется к самым низменным наслаждениям. В эпизоде с Беатрисой перед читателем выступает эгоист, лишенный каких-либо сдерживающих принципов. Что приводит Маунтджоя к коммунистам, в книге остается невыясненным. Попав во время второй мировой войны в плен в фашистский концлагерь, Сэм готов предать своих, лишь бы не подвергнуться пытке. Таково «смонтированное» содержание романа.
«Вина и моральное падение показаны здесь интроспективно, через размышления над ними героя,- писал английский критик Дж. Хоу.- И этой интроспекции в книге больше чем достаточно». * Не приходится спорить с тем, что важные явления современной общественной жизни, о которых говорится в книге, раскрыты лишь в той мере, в какой это необходимо для решения этических проблем, стоящих перед автором, и даются пропущенными через сознание Маунтджояя Но это, как мы уже убедились, в творчестве Голдинга закономерно. Даже здесь, обратившись, казалось бы, к остро актуальной тематике войны, фашизма, человеческого братства в борьбе с общественным злом, Голдинг уклонился от какого-либо решения конкретно-исторических проблем. Писатель уходит от них в сторону отвлеченных философских и этических обобщений. Его по-прежнему интересует не явление, а причины существования зла.
Как показывают романы и личные высказывания Голдинга, писателю чужда догматическая религиозность. Однако в основе мировосприятия художника,безусловно, лежит представлеиие о наличии в мире божественного начала. и ищет компромисса. Объяснение зла в «человеческой натуре» первородным грехом, признание которого критика ищет у Голдинга так же, как и у Грина, в романах Голдинга далеко не очевидно. Не объясняют его и фрейдистские представления, которые Голдингу, бесспорно, присущи.